horny jail crossover

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » horny jail crossover » фандомные эпизоды » higher, we go higher


higher, we go higher

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

[indent]  [indent]  [indent]  [indent] then we hit the ground
https://forumupload.ru/uploads/001b/2a/da/10/591568.gif
how'd you know I love the way you wear me out?

Отредактировано Bakugo Katsuki (2021-10-03 00:47)

+4

2

Дом Момо — маленькое богатое государство на территории одного отдельно взятого города. Каждый раз Тодороки ощущал некоторую вину за то, что появлялся в этих стенах в одежде, слегка неподобающей. Момо выглядела как аристократ даже в свитере крупной вязки и невероятно яркой расцветки — одних её повадок хватало, чтобы вписываться в привычную атмосферу. Шото же каждый раз хотелось влезть в рубашку и галстук, но со временем это ощущение отпускало.

И вот тогда, как и сейчас, наступало забавное ощущение некой комедийности. Они всей толпой сидели в огромной гостиной, заставленной диванами и креслами разного калибра — мест хватило на всех, что-то даже осталось, потому что часть ребят расселась на полу. Камин добавлял странной атмосферы — на улице валил снег, слегка подтаивавший на земле, стены всего дома были украшены красно-зелёными и золотыми украшениями, блестевшими откуда-то из-под потолка. Огромная ёлка в углу навевала опаску — словно затаилась там, поджидая выгодного момента. Коробки с подарками под огромными ветвями — она живая? — то и дело притягивали взгляд. Сначала. До тех пор, пока Шото не влил в себя первую бутылку сладкого пива.

Суть разговора ускользает из раза в раз, Шото по привычке, выработанной с самого начала учёбы в Юэй, молчит, покладисто отвечая на прямые вопросы или впечатывая собственное мнение короткими фразами — половина из них тонет в общем гомоне, но это не беспокоит.

Успешная пересдача экзамена и инцидент, последовавший сразу после, оставили внутри приятное ощущение опустошения — он так долго полз к этой цели, не в силах приблизить её, ускорить момент, что теперь его будто резко избавили от затычек в ушах и повязки на глазах.

Что-то подобное он будто уже испытывал.

Последние несколько дней — странная, замороженная стабильность. Шото болтается в ней, как в воде, которую нагрели до температуры тела. В невесомости. Перед внутренним взором то и дело возникает образ Бакуго — разного Бакуго. Улыбающегося (не ему, конечно, подсознание подкидывает взгляд в сторону, но и так тоже — красиво), растрёпанного и хмурого, злого до чёртиков, уснувшего и держащего за руку.

Между ними тоже застывшая стабильность, в которой, кажется, он не смог бы протянуть долго. Может, пару месяцев. Ощущение странной недосказанности прижималось к спине каменной плитой, но при этом чудесным образом не усложняло существование. Будто всё так и должно быть.

Мысли о Бакуго, теперь не перебиваемые мыслью о необходимости вкладываться всем с собой в учёбу и попытку перегнать самого себя, возникают и сейчас. Сложно отказаться — Кацуки сидит напротив, и весело скалится в ответ на ожесточённый диалог Киришимы и Мидории.

Мидория очаровательно пьян — Шото позволяет себе бросить на него короткий взгляд, подобрав ноги и облокотившись одной рукой на спинку дивана. Момо, отвлекаясь от Мины на секунду, оборачивается и спрашивает придирчиво-ответственным взглядом — «всё в порядке?». Тодороки тихо усмехается, делая ещё пару глотков.

Хочется чего-нибудь сладкого, хотя пиво со вкусом чего-то медового и мятного и без того явно повышает сахар в организме. Печенье? Потянувшись за ним к столу, Тодороки снова неосознанно залипает на профиле Бакуго — и едва не валится на пол, вовремя поймав равновесие. Печенье уничтожает, недовольно осознавая, что к щекам прилила кровь. Может, это всё просто алкоголь и пара резких движений?

Бакуго улыбается. Не скалится, словно псина, не сводит брови к переносице — усмехается одним уголком губ, смотрит не на него, а в сторону. Кажется, у воображения прекрасные кальки с реальности.

— Эй, — Момо наваливается на него плечом, забирает пустую бутылку и даёт новую, уже открытую — на этикетке блестит изображение вишни и корицы. — Попробуй это, тебе должно понравиться.

— Это сидр? — Мина, почти перевалившись через колени Яойрозу, устраивает на коленях у Тодороки маленькую, хрупкую на вид тарелочку с горстью сахарного печенья. — И очень много дополнительных тренировок.

Фраза звучит почти обречённо, девчонки смеются, Момо треплет его по волосам. Шото, подняв голову и засунув в рот печенье, встречается взглядом с Бакуго; у него на губах — отголосок той усмешки, ещё не пропавший, но будто более задумчивый. Тодороки невольно улыбается сам, делая глоток подсунутой сладкой выпивки. Химозная вишня затапливает рот и горло, вытесняя все другие вкусы.

+3

3

Отражение в зеркале искажает восприятие не меньше, чем всё происходящее вокруг — на ноль делить нельзя, а он всё делит. Экзамен, удачная возможность, неудачное приглашение на вечеринку, необъяснимая мешанина из чувств внутри — всё делит, из пустого в порожнее льёт, ржёт с тупых шуток, бесится с неуместных комментариев, мечется по углам дивана и ломается на три-четыре без раз-два, когда встречает чужой взгляд. Снова. В очередной раз. Не искал, но  встретил. Не хотел, но получил. Лапу в мышеловку сам сунул — не болит, не горит: хуже.

Антураж вокруг отбитый: в такой сказке кто угодно может стать лощёной принцессой до полуночи, но Кацуки здесь чувствует себя чумазым трубочистом — даже грёбаная «гостевая уборная» в этом доме — размером с его комнату. Краны блестят, раковина блестит, зеркало — душит слишком живым отражением. Это не искажение, дебил. Ты просто впервые увидел настолько чистое зеркало, что, кажется, руку протяни — и сам себя за глотку схватишь в лучших традициях «Бойцовского клуба». Возможно, стоило бы действительно так сделать.

Кацуки подставляет руки под воду — капельки пота смешно подрагивают под слабым напором, и он вспоминает глупый вопрос от Мины:
— Бакуго-кун, а правда, что у тебя руки сладкие? — и то, как она схватила его ладонь, чтобы пьяно лизнуть её самым кончиком языка. Отдёрнуть не успел — все вдруг разом притихли в безмолвном ужасе, — но и орать он тоже не стал: алкоголь придушил порыв, распираемая от счастья гордыня прикрыла на мгновение глаза. — ВАУ, ПРАВДА.

Стало даже как-то смешно, но он усмехнулся для вида привычно раздражённо, цыкнул, почти покраснел — это три бутылки странного пойла, всё в порядке, — и ничего не сказал, заткнув себе рот гладким горлышком бутылки.

Зато замельтешил Киришима:
— А вы не заметили? Запах? Ну как будто сахар сварили? Карамельный такой? На занятиях? В общаге? Здесь?
— Блядь, заткнись, — Бакуго откинулся на спинку дивана и пихнул Эйджиро в плечо — не больно, но ощутимо. Портить атмосферу почему-то не хотелось, но скажи он чего лишнего — всему живому гарантированно пришёл бы конец. — Щас получишь. 
— Так вот, девочки, завидуйте… — сколько Киришима ужрал сидров на тот момент — не знал никто; а Кацуки считал каждую третью бутылку: до хрена. И, по правде, остановить его не смог бы даже Бакуго — перспектива передать своим пра-пра-правнукам долг за разрушенный дом Яойорозу не улыбалась ему от слова «ну пиздец». — Это наш бог взрывов так пахнет! 

Ну пиздец. Тишина повисла неловкая — такая тягучая, почти почему-то успокаивающая, но по ней сразу стало ясно, что дальше станет только хуже. Он посмотрел тогда на Тодороки иначе — целенаправленно выцепил взгляд, пользуясь раскочегаривающимся замешательством, тихо выдохнул на пять-шесть-семь, но в сторону посмотреть не решился. С места встал и бутылку на столик отставил — та раздавила какую-то мучную хрень; когда картинка ожила и разразилась бурными обсуждениями ароматов его, блядь, тела, — громко сплюнул:
— Я в этом дерьме участвовать не буду, — и смылся уверенно под «Бакуго, дай понюхать», пока не оказался здесь, в безопасности, там, где можно перестать скрывать бухую походку и смазанную, разбитую не отставшим ни на каплю от Киришимы темпом вливания в глотку разной жижи координацию.

В этом королевском, сука, толчке. Вода начинает жечь руки, когда он выныривает из флэшбеков пятиминутной давности — становится тошно от пьяных бредовых осознаний: стоило захватить с собой бутылку. Или две. Лучше — три-четыре-снова-пять. Напиться вдрызг, если такое вообще возможно, уснуть под ёлкой в обнимку с батареей из цветных стекляшек; не чувствовать на себе чужой взгляд, не слышать в отдалении чужой голос, не думать о том--не думать о нём.

Забавный факт: не думать о полудурке Шото не получается даже во сне, и сейчас он поддаётся этим тупым порывам так, будто смирился с новой нормой по бестолковому щелчку. Когда ручка двери дёргается — он пялится в своё отражение, готовый утопить в нём свою ладонь и придушить себя за блядские слабости, но реагирует быстрее, чем когда Мина решила прыгнуть выше головы:
— Занято. Ищи себе другой золотой сральник, — двойственность реакций начинает искренне заёбывать.

Отредактировано Bakugo Katsuki (2021-10-09 16:03)

+3

4

Три бутылки — не так уж и много. Эта мысль заканчивается, а вишнёвое послевкусие третьей бутылки — нет. Его не получается перебить даже печеньем, которое Тодороки, кажется, съедает в каком-то нечеловеческом объёме. Момо тянет его за руку и вкладывает в ладонь красно-белую полосатую конфету. Мина почти по чужим коленям перебирается куда-то в центр человеческих тел.

Чужое напряжение касается его едва-едва. Он словно в зоопарке, где вместо животных — люди и их эмоции. Шото смотрит через плотное тройное стекло на Бакуго, который остро реагирует на замечания о побочных эффектах квирка.

Мина лижет раскрытую ладонь. Шото каменеет, забывается и прикусывает костяшку пальца слишком сильно — вмятины от зубов на коже наливаются багровым. Он недовольно цыкает языком и едва не пропускает момент, когда под крики Киришимы Бакуго уходит — успевает разглядеть только спину и сжатые кулаки.

Внутри скребётся странное — непривычное и жадное. Лёгкость в голове заставляет прислушаться. Шото сгребает в кулак ткань водолазки, буравя покрытый ковром пол размазанным взглядом — узоры незаметно переплывают один в другой, наслаиваются друг на друга и заставляют нервно дёрнуться, когда картинка кажется живой.

Гостиную разрывает звонкий хохот на несколько голосов, и разговор окончательно ускользает из фокуса — Шото не слышит слов, цепляется только за названные имена, ловит взглядом чужой смех и улыбается Яойрозу, когда та вскидывает голову, стоит только подняться с дивана. Шото морщит нос, улыбаясь — искренне.

Лабиринт коридоров успевает закончиться, а ощущение в груди всё тянет и тянет. Его ведёт, словно по колее, а цели никак не видно. Непонятно, что нужно сделать, чтобы это чувство прекратилось. Оно похоже на бестолкового ежа, который никак не может успокоиться, ворочается внутри, втыкается иголками во всё подряд, царапается, пытаясь устроиться удобнее, перекатывается из угла в угол живым тёплым шаром. Становится только хуже — сильнее, когда он закрывает за собой дверь в туалет, вслепую нашаривая замок и проворачивая его до звонкого щелчка. Будто ощущению мешали препятствия и стены, запертые двери. А теперь, когда их нет, ничего не мешает — оно душит, волнует и цепляется тремором за пальцы.

Шото делает пару шагов вперёд, кладёт левую ладонь на мокрый загривок — шея Бакуго поросла мелким, мягким пухом, который топорщится, словно шерсть у собаки на холке. Привалившись к нему, горячему, прижимается щекой к правому плечу, смотря перед собой.

Огромное зеркальное полотно — квадратное, занимает почти половину стены. Так выглядит богатство или любовь разглядывать себя? Оно кажется таким прозрачным, будто фальшивка — это они, а не отражение перед ними. Шото тянется правой рукой вперёд, касается идеальной поверхности — вместо чужой щеки под пальцами ровная прохлада. Фыркнув, вжимает в стекло ладонь, убирая следом руку — иллюзия разбивается, когда поперёк отражения остаётся мутный отпечаток.

— На меня ты тоже зол?

+3

5

Бакуго не двигается, когда видит Тодороки в отражении дверного проёма — в глубине души почему-то не сомневался, что это будет именно он; не двигается, когда Шото подходит вплотную, заглядывает рикошетом от зеркала в глаза и разрушает хрупкий образ дорогой чистоты — нет, он не двигается, прикипает ногами к шершавому кафелю с подогревом и пялится исключительно перед собой, теперь — на мутное пятно на стекле, которое обязательно бы вызвало пару сердечных приступов у хрупкого мимо проходящего перфекциониста.

Бакуго не двигается ни буквально, ни образно — застрял в одной позиции с неделю? две? назад, не развил мысль как надо, не притрагивался к ней даже: она шипела и кусалась, не подпускала к себе, орала, что Кацуки — слишком трус для неё и сил с ней справиться в нём не найдётся. Язвила заводящемуся с пол-оборота самолюбию и веселила недостижимую гордость.

Сейчас никому не весело.

То, что скребётся внутри него в этом однобоком взаимодействии, не подходит ни под одну известную ему категорию: новую он оформляет сам, возводит из крупиц недоступного и едва ли понятного; ему не нравится итог даже без рассмотрения всех возможностей. Ему не нравится чувствовать то, что он чувствует по отношению к Тодороки, и не нравится осознавать то, что Шото не озвучил, но давно раскрыл своими действиями. Намекал или попросту не задумался о последствиях — не суть важно. 

Алкоголь притупляет эти переживания и в то же время — делает их сильнее; кажется, что похуй. Кажется, что вот-вот — и придушит голыми руками не то его, не то себя за то, что так всё получается. Пойдёт навстречу и тут же оттолкнёт. Поддастся порыву и резко об этом пожалеет. Кошки-мышки, крестики-нолики, убью-люблю.

— Нет, — ему некуда деть руки, некуда деть себя. Присутствие Тодороки ощущается на каком-то особом подуровне восприятия, подстёгиваемом алкогольными реакциями в крови — приятно-неприятно, постаревшая классика. — Нет, я не зол на тебя.

Врать в таком состоянии легче. Контролировать себя — сложнее, но он крепится. Держится, считает десятки в голове, мысленно отмахивается от мурашек, ползущих от прикосновений Тодороки под воротник футболки настойчиво и приятно до чёртиков, вгрызающихся в кожу просьбами перестать сдерживаться.

Кацуки включает воду и ведёт головой в сторону от чужой руки, на деле открываясь ещё больше. Буквально — не двигается, только пропускает через пальцы тёплую струю; образно — прыгает на сотню километров вперёд:
— А тебя что взбесило, придурок?

Зачем пошёл меня искать?

+3

6

Становится чуть легче, но внутренняя жадность не утихает. Она словно одновременно и приятная, и неприятная, волнительно-непривычная, тянущая вперёд, хотя куда ещё — места между ними не осталось совсем.

Шото следует за движением головы, убирает руки, но только для того, чтобы провести ладонями по бокам, отстранившись едва ли на сантиметр, а потом снова прижаться, обнимая поперёк живота и обхватывая пальцами собственные предплечья. В Бакуго хочется втереться, чтобы между ними не осталось ни одной лишней молекулы; оставить на неё пару следов — он не касался его уже несколько дней, разве что только взглядом.

— Мина, — отвечает честно и тихо, уткнувшись носом в затянутое тканью плечо.

Взгляд прикипает к чужой ладони — кожа блестит под тонким слоем воды. Хочется потянуться рукой, дотронуться, перебить внутренний раздрай и понять, почему он не зол, но так раздражён.

— Раздражает, — морщит нос и улыбается, улыбку не видно из-за плеча, чёлка падает на глаза, почти скрывая взгляд. Тодороки шумно вздыхает; алкоголь заставляет улыбаться, не переставая, хотя то, что вертится внутри, улыбки не вызывает. — Это так глупо.

Он не думает, что не имеет право на это чувство — может, думал бы так, будь в нём на две бутылки поменьше. Но сейчас все мысли крутятся вокруг того, действительно ли это такое настоящее чувство, насколько сильно в нём — от спиртного, так ли его нужно испытывать, хочется ли этого в самом деле.

Волнение то и дело пытается перехватить поперёк глотки, заставляет мышцы сжиматься, вынуждает двигаться, совсем немного, но не оставаться в статичном положении. Шото дотрагивается кончиками пальцев до живота Кацуки, прижимает — медленно — всю ладонь, так, что пальцы касаются края джинс.

— Я думал, что ты будешь на меня злиться, — слова лезут из него, минуя фазу глубокого обдумывания всего сказанного, облепленные эмоциями и вишнёвым химическим привкусом. Поднимая взгляд, смотрит на Бакуго в отражении и почему-то отмечает, как потемнел собственный взгляд.

+3

7

Он закрывает глаза и концентрируется на ощущениях — тело ведёт под касаниями, каждое движение не лишнее, но словно колется мелкими иголками и расплывается мягкой, тягучей негой под кожей, почти щекочет. Чужое тепло странное, будто злое — Бакуго закусывает губу и пропускает вдох, задыхаясь на мгновение на выдохе; рефлекторно пожимает плечами, будто шарахнуло разрядом.

Тодороки двуличный двуличный двуличный — накидывает поводок и создаёт иллюзию свободы, и стоит дернуться в сторону — удавка на шее затягивается и душит. Тодороки не держит, но замыкает его в себе — наёбка впору для такого уёбка как Кацуки, глядящего далеко вперёд и не замечающего того, что мельтешит перед носом, пока не становится поздно. Сейчас становится слишком, чересчур поздно. Поздно для Тодороки, к сожалению или к счастью.

Я не зол, думает Бакуго, и это действительно так — он в ярости, в бешенстве, вне себя уже очень давно: хватает мокрыми ладонями чужие запястья без рассчёта силы и отводит их назад, разрывает контакт; становится холодно, становится жарко — какой ты, блядь, двуличный.

— Мина, значит? — оборачивается, кладёт руку на плечо, ведёт с тяжёлым нажимом к шее, обтянутой воротом водолазки. Лицо кривит неприятной улыбкой — в нос бьёт запах коллективно выжранного с лёгкой подачи Яойорозу спиртного, в котором намешалось слишком много сладких добавок.

Бакуго всматривается в лицо Шото, обводит его бездумно — уже не ищет ответы на незаданные вопросы в пешках перед собой, уже не пожирает взглядом каждую клетку этой физиономии в жадном порыве: всё понял, всё запомнил, перескажет в деталях с закрытыми глазами, если сможете заставить — без прикрас и как есть. Тянет за воротник ближе к себе, сокращая сантиметры в миллиметры между лицами, почти трётся носом об нос: кислород теперь тоже один на двоих — пьяный, спёртый и душный. Память разрывает сознание просьбой-желанием поцеловать — Бакуго снова пропускает вдох, снова подаётся вперёд; сокращает миллиметры в абсурд, почти чувствует чужое неровное дыхание на своих губах.

Отстраняется. Понимает, что не успел среагировать на Мину тогда, потому что отвлёкся на него — на Тодороки и на его улыбку, на эту блядскую адресованную не ему улыбку; понимает, что Тодороки выдёргивает ёбаную чеку каждый раз, когда так делает, понимает, что Тодороки нихуя не понимает. Понимает, что сам себя загнал в позицию слабого и уязвимого — да ещё так тупо. Так смешно. Он хмыкает, хмыкает не зло, а весело, весело — и с угрозой то ли себе, то ли всему живому в радиусе безбожно выебонистого пространства дома Яойорозу; ладонь ползёт вверх по шее, мнёт тонкую, тёплую кожу под челюстью — резкий порыв сделать больно становится физически ощутимым. Кацуки давит себя поводком и давит чужие губы большим пальцем, трёт от левого уголка к правому, не успевает сорваться и снова притягивает Тодороки к себе — оставляет на шее болезненный укус, оттягивая воротник, целует под ухом, вгрызаясь ладонью в загривок:
— Нехуй улыбаться кому ни попадя, — почти признаётся, почти признаёт: пропал, — и дальше пропадает, пропитывается двойственностью весь, с ног до головы, даёт порыву пространство разгуляться. Не верит, что не ошибается — просто идёт вперёд, подгоняемый искусственной невменяемостью.

+2

8

Удавка сжимается на горле и врезается под кадык. Шото теряет вдох, захлёбывается на выдохе и широко раскрывает глаза, когда под ухом смыкаются зубы. Позвоночник пробирает дрожью, единственный выход — схватиться за край клятой раковины, потому что Бакуго внезапно кажется нестабильным взрывным элементом больше, чем обычно. Сожми чуть крепче, прижми к себе теснее — рванёт вместе со всем особняком. Яойрозу будет недовольна.

Вместо этого Шото надсадно выдыхает, жмурится и подставляет шею — ещё, больше, оставь больше следов. Прижимает раскрытую ладонь к пояснице, не пытаясь удержать, но пытаясь удержаться.

Думает — ты даже не представляешь, как ты мне нужен; не важно, что дальше, что потом, сейчас — ты нужен мне так сильно, что дышать больно.

— Хорошо, — горячим шёпотом в ухо. — Улыбаюсь, когда вспоминаю о тебе, — признание. — Когда думаю о тебе, — признание. — Постараюсь улыбаться только тебе, — явка с повинной. Послушный мальчик.

Ловушка, дрогнув, наконец захлопывается, лязгнув зубьями у самого горла и не оставив выбора. Избегать дальнейшего контакта с очередной преградой нет необходимости. Стеклянная стена, внутри которой он держал всё, что так не хотел показывать, но что и без того было видно сквозь прозрачную преграду, остаётся где-то сбоку, вне зоны видимости, но ощутимо давит своим присутствием.

Губы ноют то ли от недавнего жеста, то ли от желания, наконец, сделать что-нибудь. Укусить в ответ, прижаться поцелуем к плечу, стащив рукав футболки ниже и растянув ворот.

— Постой, — приходится почти отрывать его от себя; Шото мягко тянет за волосы, сжимая пальцы на затылке, ведёт ладонью по шее и укладывает на щёку, заставляя на секунду — на две — на три взглянуть в глаза. — Не хочу больше терпеть, — растревоженный алкоголем разум посылает слова сразу к языку, заставляя игнорировать все фильтры.

Шото прижимается губами к губам, целует легко, почти невинно, часто и коротко; не перестаёт улыбаться, едва прикрыв глаза. Фокус взгляда плывёт, в глотке что-то сжимается, волнение резко вспыхивает и разрастается из ежиного комка в животе до огромного цветка, заполнившего всю грудную клетку. Шото целует — горячо, глубоко, лижет губы, мычит в рот, не даёт отстраниться, придерживая за затылок. Отрывается сам, шумно втянув носом воздух, облизывается и прижимается лбом к виску.

— Тебе нравится, когда я улыбаюсь? — волнующее чувство забивает горло и вырывается наружу шёпотом.

+2

9

Ответные жесты вызывают паршивую ухмылку, колющую под рёбра: Шото снова становится слишком много — он говорит то, что озвучивать Кацуки не просил, но, оказывается, безумно сильно хотел услышать. Шото снова заполняет собой все мысли и чувства — вырывает инициативу, отрывает от себя, снова липнет ближе, кусая не зубами — нет, физический дискомфорт уступает место ебучему коктейлю из усиленных ощущений, но сейчас Бакуго не хватает какого-то критического элемента, чтобы просто остановиться и/или остановить.

В мотивах можно разбираться целую вечность; свалиться в ненужную рефлексию, мучить себя и дальше крестиками и ноликами, в итоге — прийти к неутешительному выводу: да тебя просто ведёт от взаимности, как последнюю шавку. Тебя, человека, который в жизни не собирался делиться с кем-то там своей свободой. Да-да, вот тебя

Бакуго не разбирается — не отвечает на поцелуи (ведётся), не контролирует сбивающееся под ними дыхание (ведётся), стискивает кулаки до дрожи (ведётся ведётся ведётся). Пялится тупым бараном в лицо Тодороки, почти не моргает пьяными глазами; ощущения усиливаются втрое от того, что его ебучий запрет вот так просто нарушили каким-то жалким «не хочу» и словно продолжают долбить глубже, будто тело — надоело, сердца — мало, а душа — отброшена за сомнительностью наличия. 

Бакуго не сваливается в рефлексию, даже когда вопрос, который должен застать врасплох, звучит в разбитых близостью личных пространствах — он по-прежнему ухмыляется и цепляет пальцами края водолазки, дёргая её кверху, чтобы стащить, дав себе передышку и секундную возможность всё-таки остановиться. Вместо этого внутри ожидаемо расцветает разгорячённая злоба: он отшатывается в сторону и толкает Шото к раковине вместо себя, подходя вплотную — дышит в затылок, заставляя прогнуться вперёд. Думает: «Давай покажу тебе кое-что», — лижет шею и тут же засасывает, оставляет россыпь из мокрых поцелуев на плече. Одной рукой фиксирует голову Тодороки так, чтобы тот смотрел в зеркало, пальцами сжимает челюсть; другой — вытаскивает чужой ремень из тугих шлеек, тянет молнию вниз, давит на пуговицу — выдёргивает её из петли.

Залетает в петлю сам: она иного толка, потолще будет и никаких шансов после себя не оставит — переломит шею и выставит все его внутренние богатства напоказ. Но выводы уже давно сделаны, утешать себя — поздно:
— Улыбнись, — хрипит на ухо — и лезет под резинку трусов, высверливая в отражении Тодороки дыры своим собственным злым оскалом; возбуждение разливается по телу волнами бешеного жара, зацикливая в голове только одну бесконечную строчку: хочу хочу хочу хочу. — Улыбнись, Тодороки, — мажет по щеке мокрыми губами, прижимаясь — нет, вжимаясь сильнее и обхватывая чужой член ладонью у основания. — Улыбнись и посмотри, блядь, как я тебя вижу, — двигает ладонью слишком медленно для того, чтобы доставить хоть какое-то ебучее удовольствие — доходя до головки, мягко проводит по ней указательным пальцем, большим — надавливает. С полпинка заводится и сам, не замечая, как начинает дрочить быстрее — не замечая, что взгляда с чужого лица абсолютно не сводит; ведётся.

+3

10

Кожу лижет горячим воздухом — Тодороки встряхивает головой, волосы лезут в глаза, дыхание на секунду сбивается. Бакуго, наконец, что-то делает, и от этого внутри всё легчает, будто с него сняли груз. Шото хочется малодушно оказаться добычей в чужих руках, как тогда, в те редкие моменты, когда Бакуго приходил к нему сам, сам брал, сам показывал, как хочется, а не молча соглашался с тем, что делали с ним.

Край раковины упирается в голый живот всего на мгновение, но этого хватает, чтобы вздрогнуть — холод вонзается до самых внутренностей. Возбуждение, впрочем, вымывает всё на своём пути, льётся из низа живота, зарождаясь щекотным спазмом, тащится наверх вопреки законам гравитации, впивается в чувствительными места изнутри. Шото жмурится, закусывает губу и опускает голову, влипнув ладонями в холодный мрамор раковины.

Горячий шёпот врезается в мозг, прорываясь к самому центру. Открывая глаза, Тодороки видит перед собой размытое, бликующее пятно, постепенно собирающееся в образ.

Непонятно, от чего член твердеет болезненно-быстро — от ощущения шершавой ладони или от взгляда, который Шото перехватывает в отражении. Бакуго смотрит на него будто из тени, наплывшей на лицо.

Загривок холодеет, следом всё тело бросает в жар, прокатившийся тонкими иглами по коже. Внезапно остро чувствуется запястье, прижатое к шее, крепко сжавшие подбородок пальцы — кожа к коже, разделённая влагой и тончайшим слоем воздуха. Шото пытается делать, как говорят — улыбается слабо, смотрит на себя и видит жадное чудовище, у которого поперёк глотки встали все просьбы, все слова, требующие действовать быстрее и резче. Тёмный двойственный взгляд — не лучше, чем у Бакуго, только вместо злости в нём — вожделение, вместо нахмуренных бровей — приоткрытый рот. Чужие пальцы касаются губ; Шото ведёт кончиком языка, вспыхивая неровным румянцем до самой груди от мысли, что хочется почувствовать эти пальцы глубже, на языке. Улыбка сходит с губ.

Бакуго словно считывает невысказанное вслух — ладонь движется быстрее. Бёдра тащит мелкими движениями следом, Шото вжимается задницей в пах, чувствуя ответное возбуждение, надсадно выдыхает и понимает, что катастрофически мало всего, начиная от чужих рук и заканчивая горячим дыханием в шею.

Слова рвутся наружу быстрее, чем включается самозащита:
— Трахни меня, — сиплый шёпот добавляет красок, у Шото багровеют уши. Он не отводит взгляда, но смотрит не на себя — на Бакуго, не моргая и ловя любую ответную эмоцию.

+3

11

Все признания Тодороки вдруг отпечатываются на подкорке, догоняют его шальной пулей в самое нутро и лезут иглами под кожу — он вспоминает о тебе, он думает о тебе, он улыбается, вспоминая и думая о тебе, — это же такая ересь, глупость, ерунда и бред, и от этого впору залиться самым мерзким из имеющихся в загашнике гоготом, но Бакуго больше не смешно; вдохнуть не может толком, чтобы заржать прямо в это отражение, тянущее сейчас свою блядскую улыбку ради него одного и покорно открывающее рот под его пальцы.

Чужая просьба прошибает не хуже — трахни меня, трахни меня, трахни, блядь, меня, — Кацуки замирает на тягучее мгновение, останавливается весь и полностью, чувствуя, как тупорылое, неконтролируемое желание не оставить после этого от Тодороки и мокрого места буквально кипятит кровь в венах, пуская жар по всему телу. Он ничего не отвечает — только отстраняется, поднимает чужую водолазку с пола, механическими движениями выворачивает её и надевает на Шото, как на куклу какую-то, следом — застёгивает джинсы, возвращает на место ремень. Всё это — молча.

Они оба не в себе — вот твоя константа на ближайшее осознание: Кацуки не глядя хватает Тодороки за руку и достаёт телефон. Тащит за собой по бесконечным коридорам, мимо комнаты с одноклассниками, мимо Каминари, собравшегося обблевать дорогущий на вид — как и всё в этом безвкусном доме — топиари, мимо престарелого дворецкого, с заискивающей улыбкой несущегося спасать это произведение никому не нужного искусства — мимо всего и всех на улицу. Конечно, молча, и он молчит, сжимая руку Шото, всю дорогу, делает вид, что не замечает ничего и никого, даёт себе время выкинуть из башки всё то злобное дерьмо, которое Тодороки в нём разбудил своими признаниями, улыбками и просьбами, продиктованными алкоголем и...

Они приезжают в общежитие — Кацуки повторяет грёбаную схему, молчит до победного, не отпуская чужую руку и стискивая указательным пальцем костяшки на влажной от перемешавшегося пота ладони. Один небольшой сердечный порыв — и здесь всё нахуй взлетит на воздух: эта неправильная мысль греет изнутри. Он ведёт Шото к его комнате — только тогда отпускает:
— Не включай свет, — заходит следом и дергает к себе за плечо, наваливаясь на дверь и заставляя Тодороки навалиться на себя; руки смыкаются на его груди в кольцо, узкое и тесное — Бакуго тычется носом в мягкую ткань водолазки на шее и сжимает Шото в этих ломаных объятиях так же сильно, как всё это время пытался вдохнуть полной грудью, на каждой попытке теряя всё больше самообладания в тщетной попытке его — наоборот — отыскать. — Ты ничего не сделал, — ничего плохого, по крайней мере, точно; он поворачивает голову Шото к себе так, как может, выдыхая в уголок рта всю свою перевыдержанную злобу. — Абсолютно. Мать твою. Ничего, — что, сам с собой пытаешься договориться? Ну и хуёво же у тебя получается.

Ладонь на чужом плече заметно дёргается, словно бы в судороге — и сжимает его сильнее, вынуждая Тодороки повернуться к Бакуго сначала боком, потом — всем телом. В эту секунду что-то трескается, лопается по шву и вырывается наружу — это поцелуй Кацуки, нервный, пьяный и жадный до ёбаной крови. Стой, нет, это не поцелуй даже — что-то большее, возместительное, почти сожалеющее, но по-прежнему не жалкое: за все те разы, что он себя сдерживал, за каждый прямой отказ, за каждую ладонь между их с Тодороки губами — он держит Шото за загривок и толкает вперёд, внутрь комнаты, другой рукой снова принимаясь за блядский ремень, кусает язык, лижет губы, на которых уже не осталось и следа того приторного пойла, игнорирует теперь даже своё разбитое тяжёлое дыхание. Он вкладывает в этот поцелуй больше, чем стоило бы вложить — после него, по идее,  не будут нужны три самых главных слова — но оторваться Кацуки совершенноабсолютноточно не может и не хочет:
— ... же не оставлю, — поцелуй. — На тебе, — поцелуй. — Живого, — поцелуй, поцелуй, поцелуй. — Места.

Он толкает Шото на мягкий пол, нависает сверху — мажет холодным носом по скуле и целует снова, как одичалая псина: ещё чуть-чуть — и раздерёт в кровищу.

+1

12

Удивление постепенно рассыпается, словно пересохшее песочное печенье — Тодороки едва успевает махнуть рукой кому-то из ребят и натянуто улыбнуться напоследок, послушно торопится, сверлит спину Бакуго. Сжимает его ладонь. Пальцы влажные. Надо, очень надо сосредоточиться сейчас мыслями на этом — кожа, липнущая к коже, горячая взмокшая ладонь, крепко сжатые пальцы, начинающее ныть от напряжения запястье.

Он не спрашивает ничего, не разбавляет тишину неловкими словами, даже не смотрит — только на побелевшие от напряжения костяшки. Иногда. Украдкой, словно воришка. Старается не думать о том, как крутит в животе от не случившегося, как ноют губы от желания прижаться к сладковатой влажной коже на запястье Кацуки.

Одежда кажется ужасно лишней. Почти причиняет боль — больше моральную, чем физическую. Ещё больно от того, какой красивый Бакуго — в профиль, со спины, в полуобороте. Они не встречаются взглядами весь этот долгий, бесконечный путь, и Тодороки думает — чем всё это закончится? Разговором? Требованием пойти к себе и отоспаться? Дракой? Сексом? Последние два варианта звучат в мыслях как самые логичные.

Бакуго обрывает каждую мысль разом, словно хватает пальцами за лески и тянет вниз — каждая нить лопается под напором. Шото на мгновение забывает, как дышать, давится воздухом, почти мяукает что-то неразборчивое — звук, который он издаёт, жадно вслушиваясь в сказанные в шею слова, поддаваясь послушно под горячие пальцы. Свет? Нет, со светом ему определённо нравится не так же сильно, как в темноте или в полумраке вечера. Света с улицы достаточно. Вполне достаточно для того, чтобы разглядеть чужое лицо, оборачиваясь через плечо и ловя губами сладкое дыхание. Вполне достаточно для того, чтобы, обернувшись, впиться в Бакуго всем телом, сжать пальцы на боках, вжаться, зажмурившись и сдаваясь сразу же — он лишь отвечает на поцелуй, едва осознаёт то, что чувствует, то сводит брови к переносице, то заламывает их так, будто ему больно.

Это и правда больно, но боль другого толка — не та же, что испытывают при переломе, при рваной ране, при ожоге. Боль, которую чувствовать приятно. Будто что-то вдруг надломилось, словно пошла трещинами печать, которая не давала им толком касаться друг друга так, как хотелось всё это время.

Вкус вишни и корицы забывается довольно быстро, теперь это — солоноватый привкус рта Кацуки, его губы, его язык, его пальцы, его тело. Тодороки стонет в горячий рот, цепляется за плечи, теряется в пространстве и обнаруживает себя под приятной тяжестью. Короткая ласка — еле заметная, смазанная вспышка, полоснувшая по разуму яркой молнией.

Он мог бы сказать — я сделаю всё, что захочешь.
всё, что попросишь
всё, что тебе нужно
всё, о чём ты никогда не скажешь мне вслух
я сделаю всё для тебя
.

— Кацуки, Ка цу ки, — полустон, полувздох дрожащим от жара дыханием, что-то жалостливо-просящее в промежутке между жадными, кусачими поцелуями. Губы болят, кожу вокруг рта жжёт, слюна, кажется, стекает по щеке — Шото не хочет останавливаться, судорожно пытаясь стянуть с Бакуго одежду. Получается не сразу, получается так, словно эти тряпки он ненавидит больше всего в жизни. Впрочем, сейчас — может быть. Собственная водолазка кажется западнёй, из которой приходится выбираться, снова отстраняясь от горячей кожи, от влажной линии поцелуев до самого плеча.

Когда одежды почти не остаётся, Шото вспоминает собственное бесстыдное, пьяно-трезвое — собственную просьбу. Улыбается, почти смеётся беззвучно, тянется выше — к подушкам, по низкому матрасу, лежащему прямо на полу. Тянет Бакуго за собой, словно зверя, смотрит в глаза — видит только тёмный блеск радужки, влажны раскрытых губ.

— Сейчас, — обещает, коротко лижет в губы, шарит за краем матраса вслепую.

Ещё один поцелуй спустя тянется на бок, вытягивает под себя руку, медленно, словно нехотя становясь на колени. Щёки заливает жаром, пылает внизу живота, собственный член кажется слишком тяжёлым — Шото задевает горячую кожу запястьем и невольно вздрагивает.

— Сейчас, — словно задыхаясь, вжимаясь щекой в матрас и разглядывая Бакуго. На груди — квадрат ночного света из окна, лицо в тени, видно — чувствуется — только взгляд.

Торопится — смазка мажет по бедру и мошонке, два пальца сразу — слишком много, неприятно, тянет, но остатки алкоголя помогают. Шото хмурится, отпускает несчастный тюбик на матрас — пачкает и его; тянется влажной рукой к ягодице, оттягивая её в сторону, скользит влажными пальцами по коже, мычаще хнычет, проталкивая пальцы глубже. Кажется, что слишком глубоко, но только — кажется.

— Кацуки, — зовёт, прогибаясь в пояснице. Шумно дышит ртом. Без поцелуев во рту пересыхает, словно его выбросило в пустыню.

+1


Вы здесь » horny jail crossover » фандомные эпизоды » higher, we go higher


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно