horny jail crossover

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » horny jail crossover » альтернатива » into the void


into the void

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

https://i.imgur.com/MvoUn4z.jpg
«TRIED TO SAVE MYSELF BUT MYSELF KEEPS SLIPPING AWAY »

[icon]https://i.imgur.com/Z0fCWiW.jpg[/icon]

+2

2

[icon]https://i.imgur.com/66SZtJr.png[/icon]

Дождь нещадно пропитывал плащ, в котором мужчина походил скорее на бандита, коими всё ещё полнился Дануолл, нежели на Королевского Защитника. О его истинной сути говорила лишь твёрдая, уверенная походка, слишком уж напоминающая о Дворе. Впрочем, этой самой походкой он шёл к главному напоминанию о том, что в роли бандита он, быть может, смотрелся бы куда как лучше, нежели в своей. К тому самому месту, где он когда-то потерял почти всё, что имело для него смысл. Почти.

- Я не знаю, что с ней делать, - обращался он к холодному мрамору с высеченным на нём портретом. Её портретом. Ещё каких-то десять лет, и оплакивать её он будет дольше, нежели они были вместе. А если он и спрашивал совета, то только у этого самого безмолвного камня.
- Когда выросла, упрямством пошла в тебя, это уж точно, - хмыкнув и потев щетинистый подбордок, пробурчал Корво. Когда-то именно здесь Дауд и пронзил ей сердце, а ему - частицу души, заставив ту умирать рядом с любимой. Дауд... Он до сих пор не до конца понимает, почему тогда, в затопленной части города, он не прикончил его, держа в голове тысячи способов с того самого момента, как глядел в угасающие, стекленеющие глаза Императрицы. Вскрыть глотку. Пронзить сердце. Свернуть шею. Утопить в мутной воде. Или заставить мучиться, как Джессамину, и проколоть лёгкое, заставив захлёбываться в собственной крови. И всё же он просто выкрал ключ и его дневник, показав, что он в любой момент может вернуться. И легендарный наёмник даже не заметит, как Убийца в маске окажется позади него. Он больше никогда не будет в безопасности. Не после того, что совершил.
- Прости меня, любовь моя, - скрипя зубами, шипит себе под нос Корво, бережно кладя рядом с мемориалом одинокую белую каллу. Когда-то она бы затерялась среди горы других цветов, и всё же теперь только она принимала своими лепестками капли дождя, что падали с серого, чуть задёрнутого дымной пеленой неба. Страна смогла оправиться от её смерти, восхваляя и с любопытством глядя на новую Императрицу. Он - нет. Первое время после попытки переворота здесь было множество цветов, а от толпы было не протолкнуться. Она, впрочем, никогда не любила столпотворения, предпочитая проводить время с ним и Эмили. Увы, при её обязанностях, удавалось ей это преступно мало. Ровно как и ему.
"Может, в этом всё дело?"
- Лорд-защитник! - из раздумий Корво рывком вырвал голос Алекси, что сломя голову бежала по выстланной брусчаткой дорожке. В груди неприятно зашевелилось, учитывая, что Аттано просил беспокоить его только в экстренных случаях, пока он здесь. А задачей Мэйхью была...

- Эмили! - рывком распахивая дверь в её покои, обращался он к юной Императрице. На повышенных тонах. Вокруг неё суетились королевские врачеватели, со всем полагающимся тщанием обработав рану в её боку.
"Когда-нибудь потеряешь и эту Императрицу?" - будто бы из под водной глади донёсся не до ушей, но до уголка сознания Корво голос. Его голос. Того, чья метка когда-то помогла ему сберечь самое ценное, что у него осталось. То самое, что сейчас хмурилось в своей постели. Судя по всему, рана была далеко не самой опасной, и врачи боялись куда больше, чем сама пострадавшая. А учитывая, что бок уже был заботливо прикрыт обработанной заживляющей мазью марлей, основная их работа была сделана.
- Оставьте нас, - мгновенно вернув самообладание, мужчина обратился к парочке в белых одеяниях. Те суетливо собирали свои вещи, оставив колбу со снадобьем Соколова на прикроватном столике и какую-то бумажку. Видимо, с инструкциями. Теми самыми, которым Императрица следовать не любила.
- Спасибо, что так быстро пришла ко мне, - сказал Корво, обращаясь к Алекси, что спешила покинуть комнату вместе с врачами. Дверь закрылась, и Лорд-Защитник, глубоко вздохнув, повернулся обратно к Эмили.
- Ты разве не должна была быть на Вечере Памяти, куда тебя пригласил Верховный Аббат? Или там теперь так встречают почтенных гостей? - спрашивал он у девушки, глядя той прямо в глаза. В глаза, что так сильно напоминали очи Джессамины.

Отредактировано Corvo Attano (2021-11-19 04:33)

+2

3

Траурные лица расплываются изуродованными отражениями  в грязных лужах, распластавшихся на теле старой брусчатки, их очертания калечатся потеками тяжелых эфиров, глицерина и жирных кислот; они растворяются во тьме увесистых капюшонов, стекают картинными ручейками по побагровевшим щекам –
из карикатурно разинутых ртов изрыгаются всхлипы да тянется соленою карамелью наигранная печаль.

Эмили не верит чужим слезам – но (кажется) верит в собственное бездушие,
запуская руки по локоть в пляшущую сердечными конвульсиями грудную клетку, судорожно пытается нащупать хотя бы скорбь, но внутри не оказывается ничего, кроме дрожащего мяса. А напротив – лишь мертвый камень да выведенные королевским ремесленником аккуратные буквы:

«ее величество – мать леди Эмили, императрица всем нам»,
от сухости слога першит в самой глотке – ни сглотнуть, ни сблевать.

Девочка помнит, как сидя в золотой клетке «Кошки», однажды себе обещает, что когда-нибудь непременно ее забудет – грязное, багровое по белому накрахмаленному воротничку, посиневшие пухлые губы и цепкие пальцы, сжимающие до покраснения тоненькие запястья; но первым уроком для нее служит понимание того, что обещания стоит давать лишь тогда, когда уверена, что хватит сил их исполнить.

Эмили солгала – пусть только самой себе,
и слова не держит: все еще помнит багровое по слепяще-белому, синее по камню брусчатки, покрасневшие костяшки собственных рук. Но более – ничего. Лишь пестрые всплески красок на бездушном полотне серого Дануолла – родного ей Дануолла, столь отрешенного, выцветшего, тягучего, как и его (не)верная императрица.
Как и ее пустое нутро.

Траурные лица сливаются с волнистыми разводами по небу, что горько рыдает сизым дождем – Эмили не разбирает покрасневших от горя глаз, не видит корявые движения чужих губ; их горькие соболезнования вырываются из дыр гнилых зуб вонючей слюной и бессмысленными, до ужаса напускными словами
(Эмили слушает, слушает, слушает, но не слышит – ни их назойливых воплей, ни речей Верховного смотрителя Аббатсва Юла Хулана; все это – не боль, а морок да пыль).

Покинуть толпу, наводнившую тронный зал, становится с каждым разом все легче – вынырнуть из-под покрывала чужого взгляда, как вызов, брошенный сгоряча самой же себе. Она – мягкая тень на бескостном теле траурных одеяний, юркий хвост, виляющий под подолами черного, замаранного слякотью дорогого плаща; вдоль высоких колонн да под тяжелую штору, затем – пышущие одиночеством покои Ее Величества и скользкий, вылизанный свежею влагой каменный подоконник,
после:  неровная черепица ниспадающих к земле крыш (тонкие пальчики надвигают капюшон на глаза, укрывают нос дорогим платком).

Мир кажется куда шире, когда вокруг него нет толстых стен,
мысли кажутся куда проще, когда не спотыкаются о запекшуюся, старую горечь, язвочками покрывающую прикушенный со злостью язык.

[indent]  [indent]  [indent] *** 

Королевские врачеватели паучьими лапками ощупывают изодранный в падении бок – вопросов, разумеется, не задают, как и не пытаются посмотреть императрице прямо в глаза; Эмили не пугают последствия для здоровья – заживет, как на вшивой собаке, это не первый и не последний ее неудачный прыжок,
но стыд, раздирающий острым комком ее горло, заставляет волноваться куда сильнее, чем алые пятна на свежих бинтах.

Он будет недоволен – знает: толстые брови пушистыми гусеницами сползутся к искривленной переносице, а уголки губ ямочками вопьются в сухие щеки; он будет недоволен – а, следовательно, заболеет раздражением и она сама.
[indent] Нужно быть чуть быстрее, - ей думается, - необходимо тренировать ловкость;
но тяжёлый взгляд, давящий разбросанные по черепушке мысли, материализуется непременно – в сопровождении баса, хрипотцы и неровного дыхания, сплюнутого небрежно сквозь сжатые зубы.

[indent]  - Я была, - отворачивается, глядя в раскрытое настежь окно, - но мне надоело выслушивать из года в год сладкие речи о той, кого я даже не знаю.

Бьет наотмашь, но попадание – ровно в яблочко,
Эмили нутром своим чует, как напряглись костяшки его грубых рук.

[icon]https://i.imgur.com/Z0fCWiW.jpg[/icon]

+1

4

[icon]https://i.imgur.com/66SZtJr.png[/icon]

Глубокий вдох. Резкий выдох. Корво невольно ведёт плечом. Наверное, Эмили не вполне осознавала, куда она надавила. Но, к сожалению, мы часто причиняем боль тем, кого любим.

- Нет, Эмили, - немного замешкавшись, словно оправившись от укола, начал Корво, присаживаясь на край кровати, - наверное, тебе кажется, что ты не знала Дже... Маму. Но поверь, как раз-таки ты знала её куда больше, чем кто бы то ни было из окружения. Может быть даже больше, чем знал её я.
Слова даются ему с трудом. Всё же долгие годы верной службы короне дают свои отпечатки, и немногословность, положенная по призванию, уже стала неотъемлемой его частью.

И всё же... Позади лежит девушка, что не так уж и отличается от тебя. И, быть может, настала пора побыть не только Защитником Короны, но и отцом?

- Понимаешь, все видели её в первую очередь как Императрицу. Наверное, в какой-то степени даже я, особенно первое время, когда не мог свыкнуться с мыслью, что простой оборванец из Карнаки сошелся с Императрицей Дануолла.
Какое-то подобие улыбки проскакивает на его лице. Корво рад, что сейчас он повернут к Эмили спиной. Иначе эти слова давались бы с куда большим трудом.
- Но ты никогда не смотрела на неё так, верно? Ты всегда смотрела на неё, как на человека. Как на любящую мать, которой она и была в любую возможность, что ей выдавалась. И ваша связь была куда крепче, чем могло бы показаться кому угодно.

А теперь самое неприятное. То, что постоянно сидит у тебя внутри, норовя прорваться при любом удобном случае. Но теперь ты выплескиваешь всё это не на бумагу, что позже выбросишь. Теперь ты доносишь всё это туда, куда, быть может, и стоило с самого начала.

- Я ведь не говорил тебе, что она сказала мне, когда тебя забрали из беседки в тот день, верно? Всегда казалось, что это слишком... Страшное воспоминания, чтобы говорить о нём.

Страшное для кого, Корво?

- Когда Джессамина умирала у меня на руках, она смотрела мне в глаза. Я никогда не забуду тот день, Эмили. И те слова, что она сказала мне. Это были не слова прощания. Она просила меня защитить тебя. Будто для этого требовались слова. И перед тем, как её взгляд угас, я видел в её глазах тот страх... Но это был не страх за то, что теперь будет с Дануоллом, и даже не страх смерти. Это был страх того, что с тобой что-то случится. Потому что она любила тебя всем сердцем. Так же, как люблю тебя и я.

Тишина, кажется, бьет по ушам сильнее, чем самая громкая из гроз. Тело Корво отчего-то напряжено, а руки сжаты в кулаки. Кажется, он невольно сорвал давно болевший струп. Но теперь он не чувствовал, что сделал это просто так.

Отредактировано Corvo Attano (2021-12-13 16:30)

+1

5

Его слова забираются куда глубже, чем собственная, притупленная годами отрицания боль – Эмили морщится, выдавая собственное бессилие, и подпирает коленями подбитый в падении подбородок. Со дня ее смерти прошло так много времени, что ныне искренний разговор кажется столь пошлым жестом, кой стоило бы пресечь на корню, но мысли бесконтрольно изливаются сквозь приоткрытый рот и падают на рубаху, на чистые простыни, на растопыренные, дрожащие пальцы –
девочка, едва сдерживая мокроту, проступающую мелким крошевом на широко раскрытых  глазах, наизнанку себя выворачивает, тихо скулит.

[indent] - А толку от любви той, скажи мне? В чем же кроется ее таинство, если я уже и не помню, каково это – ее обнимать? Засыпать под ее монотонный голос, идти за советом, когда кажется, что мой маленький мир вот-вот рухнет?

Голос становится громче, слова обрастают иглами, проступают вовне тяжелого, грузного панциря, что та сама себе возвела;
Эмили осознает вдруг, что отец ее совершенно не понимает, и никто в этом проклятом, затянутом тучами королевстве тоже ее не поймет. Никто, кроме той, чье имя ныне – лишь сухая подпись на мраморной плитке,
той, что смотрит маслянистыми, утопающими в красочных разводах глазами с невероятно дорогого, огромного полотна, что писал сам Соколов.

[indent] - Теперь мир этот стал необъятным и я… черт подери, я совершенно не знаю, что мне в нем делать. Как поступать, как говорить, что мне вообще можно чувствовать, а ты, - пауза, как пропущенный выпад, угодивший меж третьим и четвертым ребром, - ты просто молча за мной наблюдал.

Эмили обещает себе забыть слишком многое, но воспоминания продираются сквозь темную завесу с вязкой, кудрявой дымкой, они проливаются вместе с багровыми реками на грязный, понурый камень, цепляются холодными щупальцами за ее запястья поверх ее ныне истлевших рук. Все это – сухая корочка, приросшая к живой ране,
Эмили, губы тонкие в обиде сжимая, срывает ее с жестокостью мясника.

[indent] - Мне ее любовь не приносит сейчас ничего, кроме боли. Ровно так же, как и тебе. Так и скажи мне уже, наконец, - впервые находит силы поднять уязвленный взгляд, - с чего бы напоминать себе из года в год о том, чего мы лишились? Этот день – не более чем попытка провернуть нож в старой ране, и я в этом участвовать не хочу.

[icon]https://i.imgur.com/Z0fCWiW.jpg[/icon]

+1

6

[icon]https://i.imgur.com/66SZtJr.png[/icon]

Защитник Короны может отразить сколь угодно выпадов клинка, но её слова бьют точно в цель, минуя толстый панцирь, в котором он закрыл своё сердце после гибели Джессамины. И раскалывался он очень и очень болезненно. Корво понимал её. И даже слишком хорошо. Её слова словно отражали то, насколько потерянным он себя ощущал, когда потерял любимую. Но если для него новый смысл был обретён в лице Эмили, то что делать ей?..

В очередной раз в груди неприятно защемило. Он был так одержим тем. чтобы научить её защищать себя, что совсем забыл о том, что чувствовала девочка, столь рано оставшаяся без теплой материнской руки.

Но для кого ты старался, старый друг? Для неё? Или чтобы уберечь от жгучей потери себя?

- Эмили, я... - слова застревают в горле, - прости меня. Что было толку в том, чтобы обучать тебя защите от ударов меча, если рана уже давным-давно нанесена.

Корво пытается сказать себе, что теперь всё изменится, но, по правде сказать, он совсем не представляет как это сделать. Как он может научить мириться с прошлым, если он сам стал его вечным пленником?

- Однако, пока жива память о ней, жива и она, - продолжает он, - да, иногда вспоминать о ней безумно больно. Я, конечно, не смогу заменить её, как бы ни старался. Но я всегда буду рядом с тобой. Только теперь я не буду молча наблюдать. Я был... Эгоистичен в своей скорби. И был таковым слишком долго. Да, напоминание о том, чего мы лишились - безумно тяжело. И я верю, что ей самой претили бы подобные вечера. Потому что главное для твоей матери была память вовсе не в сердцах тех напыщенных индюков из аристократии, но память в наших сердцах. И мы её сохраним, как бы больно нам ни было. Но знаешь, я слыхал, что боль легче перенести, если поделиться ею с близкими людьми. Может, в этом наше спасение?

Мужчина оборачивается, чтобы посмотреть в глаза, безумно напоминающие ему о глазах Джессамины. И, видя в них мокрые бусинки, руки сами, будто на автомате, обнимают девушку, а сухие, потрескавшиеся губы касаются лба. Возможно, он молча наблюдал слишком долго.

- К тому же, - он наклоняется к уху дочери, - на Вечерах Памяти ещё не было ни одного случая падения с крыши.

И уголки его губ впервые за долгое время изгибаются в лёгкой улыбке. Улыбке, в которой нет той вселенской скорби. И он надеется, что та, которую он грубовато обнимает, тоже найдет в себе силы улыбаться. Если не сегодня, то когда-нибудь.

+1


Вы здесь » horny jail crossover » альтернатива » into the void


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно