horny jail crossover

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » horny jail crossover » фандомные эпизоды » what if i don't float?


what if i don't float?

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

https://i.imgur.com/P397YfC.png

+2

2

пожалуйста, останься - сакуса мысленно вторил чужим словам, когда атсуму молчаливо расстилал свою постель.
пожалуйста, останься - сакуса вкладывал между строк, когда желал спокойной ночи атсуму, стоящего в дверях.
пожалуйста, пожалуйста, останься - киёми смотрел ещё несколько часов в потолок и склеивал свои убеждения, которые рассыпались на сотни острых осколков. он собирал их голыми пальцами вдумчиво, а когда натыкался на вопрос - зачем - все каноны разбивались вдребезги. от этого до самих костей всё болит.

и так снова и снова, минута за минутой. тысяча вопросов на которые просто не было ответа. в какой-то момент киёми бессильно завалился лицом в подушку, в попытке придавить импульсивное желание встать и разделить все эти мучения с атсуму.

как давно?
почему сейчас?
это нормально?

ты и я, атсуму - это нормально? не пасовать друг другу колкости, а меняться дыханием губы в губы; не мазать взглядом безразлично, а цепляться им в томном ожидании уединения. эти картины рисовались сами по себе в дурной голове. киёми не мог спрятаться от себя, потому и по факту начал ворочаться. доходил периодически на границы сна, но потом вздрагивал, улавливая призрачные шорохи и щелчки двери. якобы он остался. атсуму всё ещё тут, и кажется, что где-то уже глубоко внутри на подкорке сознания, но, пожалуйста, только не сердца.

сакуса встает с кровати посреди ночи и выходит на кухню. сориентироваться в темноте не стало большой проблемой, он при свете вдоволь насмотрелся на слоняющегося туда и обратно по комнате атсуму, поэтому зрительная память и в этот раз его не подвела. киёми условно смачивает рот и шагает по знакомому маршруту, пропитанным запахом перегара. это было даже смешно. сакуса с ухмылкой присаживается к тому самому дивану, скрип которого ещё не скоро забудет. вглядывается в знакомые очертания, ворошит только-только угомонившееся мысли и с досадой вздыхает. теперь так будет всегда? до зудящих губ; до сбившегося дыхания от воспоминаний. сакуса даже не предполагал, что когда пьяный, такой конченный романтик. киёми закатывает глаза в немом монологе и оставляет стакан с водой на столе. возвращается в предоставленную любезно комнату и ещё несколько часов изнуряет себя, пока не приходит к мысли, которая хотя бы отдаленно напоминает заключительную.

утром сакуса просыпается с пустой головой. звенящая тишина - теперь знакомое для него понятие. парень лениво переворачивается с одного бока на другой и шлепает по кровати, где предположительно оставил свой телефон. у атсуму был, откровенно говоря, аэродром, и то, что можно на нём делать, киёми бесстыже задевал ночью мыслями по касательной. это всё алкоголь - думает в остатке, когда садится и ловит первые признаки похмелья. головокружение не даёт сосредоточиться ни на чем, и это лучше, чем маниакально цепляться от мысли к мысли; от фантазии к фантазии. парень с облегчением выдыхает, и только на глубоком вдохе чувствует знакомый запах. какие-то пять минут размазанных движений, и киёми уже подпирает косяк на вход в зал. в комнате было относительно чисто, но атсуму в фокусе не было. только неосторожный лязг стекла дал понять, что тсуму где-то на кухне, видимо, разбирал остатки вчерашней попойки. жаль, что некоторые мысли нельзя так же легко отмыть, как разводы на посуде.

киеми закрывается в ванной еще на минут десять и встречает мию там, где и изначально хотел его найти. парень торопливо оттирал что-то на столешнице и пока не замечал чужого присутствия. пожалуй, это были самые нужные и самые долгие секунды в жизни сакусы, прежде чем он заговорил:

- ты мог меня разбудить. я бы помог, - сакуса подходит ближе и цепляет взгляд из-за плеча. удивительно, но внутри ничего не происходит. не щёлкает волшебно, не переворачивается. все как-то буднично, но это как раз и неплохой повод для тревоги, - доброе..утро?

когда они ровняются, то только тогда киёми понимает все послевкусие ночи. оно багровыми пятнами на чужой шее; оно тяжелыми веками на их лицах. ощущения просто как песок утрамбованный внутри. он мокрый, тяжёлый, он не дает сделать глубокого вдоха.

- я думаю, что нам надо кое-что обсудить за.., - сакуса оглядывается на кухню в трусливой попытке отвести взгляд, - кофе. ты мог бы сделать кофе?

быть трусливым - чертовски сложно. это карябает по самолюбию, перечит шаблонам, где на всех и все плевать. быть трусливым - это то, что сакуса высекает из себя под итог вчерашних раздумий, и, пожалуй, только поэтому всё говорит.

+2

3

моментальная отключка — сознание снесло по щелчку, перед глазами — ничего; нет, сны были, пёстрые и яркие, плавили отравленный мозг, разъедали сетчатку в полной темноте токсичными оттенками бесконечной вереницы эмоций и чувств. среди них почетными гостями — дёрганая и хромая тревога, бухой неадекватный страх и блюющая кровью дважды коронованная вина. она харкалась смехом и просилась наружу: выпусти, вы-ыпусти меня отсюда, — а он всё припечатал, внутри оставил и оскалился в ответ, но что-то как-то жалко вроде получилось; завидное собственничество или отпетый мазохизм — никто уже не узнает.

как никто не узнает, о чём он думал, когда не дал киёми уйти, и на что был готов пойти в случае отказа — на многое или, может, ни на что вовсе. послать к чёрту и закрыть двери по классике в прямом да в переносном, сдать позиции, признать поражение — да, поражён тобой до глубины души, да, залез же ты занозой и попал в вену, ох и нахлобучило — пиздец, да, да, больше не играю, а что, похоже? вечно идти ва-банк и не думать о последствиях, когда те становятся всё серьёзнее, чувствовать остроту лезвия, по которому вышагиваешь босыми ногами без страховки над бурлящей внизу пропастью — что, азарт или в этом сердце действительно всё-таки не осталось ни капли гордости? никто и никогда — и не узнает, нет-нет-нет.

мия атсуму пошёл против системы — вот вам загадочка: это вопрос или утверждение?

утром ни тревога, ни страх, ни вина не сковали по рукам и ногам — а стоило бы, наверное, но те лишь легонько жахнули по глазам перед головной болью, что постучалась в светлое окошко и махнула ласково рукой — привет, я знаю, ты меня ждал; он не ждал, как не ждал вчера киёми — но остановился перед фактом и смиренно принял участь. принимал, наверное, пол-утра — перед зеркалом, разглядывая причудливый пиздец, беспорядочно разукрасивший его шею и лицо, в душе, пытаясь вскипятить свою кожу горячей водой — так себе попытка вывести все пятна, стоит признаться, и по пути в зал — когда игнорирование разгрома то ли его жизни, то ли квартиры забилось в самый тёмный уголок и попросило понять, принять и по-хорошему ещё осознать парочку новых истин.

киёми дрыхнет в его спальне — он это понял по тому, как в шее натянулись нервы от херовой позы, в которой он проспал остаток ночи на диване, и по тому, как картинки вчерашнего вечера начали всплывать перед глазами, конечно, тоже; можно бить себя по щекам сколько угодно — атсуму честно, но лениво шлёпает себя по правой, — но эту хуйню уже не свести. ни водой — он набирает побольше в ведро, ни чистящими — он даже не знал, что в этом доме такие водятся, ни монотонной уборкой — а это в принципе долбаный нонсенс: поставьте всё перечисленное в одно предложение с атсуму, и вот вам с пылу с жару качественный пример оксюморона специально для саму, чтобы проржался от души.

прося остаться он не надеялся на продолжение банкета — чек, он не надеялся на то, что всё изменится, наступи он себе на глотку — а он наступил, — че-ек, он вообще не подумал — а, вот оно. бинго. у нас было два пакетика вопросов, семьдесят пять ампул невысказанных слов, пять пакетиков вины, или страха, или тревоги — кажется, снились, да? — солонка, наполовину наполненная надеждой, и целое блядское море недопонимания, и расстроенных чувств, и импульсивных решений, а также почти три литра выжранного вчера виски, пропади он пропадом и ты, мия, вместе с ним.

засранная столешница здесь играет наименьшую роль, если вообще заслуживает места в титрах — но атсуму полирует её с усердием конченого окрщика, игнорируя всё вокруг и начиная заново каждый раз, когда видит очередной миллиметровый развод. голова пустая — или полная, и он мычит какую-то песенку себе под нос — или просто бормочет белиберду, понимая, что сейчас ему жизненно необходимо выстроить линию поведения, а не падать на колени перед всемогущим авосем, но мышление сеттера, принимающего правильные решения в последнюю секунду из множества других, не вывести так же просто (или всё-таки сложно-но-возможно?) — как пятно со стеклянной поверхности стола.

да и всё, поздно уже, эй, очнись. время действительно не останавливается, когда атсуму по привычке поворачивается в направлении чужогородноготогосамого голоса — первый порыв кажется абсурдным, но ему хочется улыбнуться, и он улыбается, действительно, как идиот — нет, киёми этого не видит:
— ты слишком сладко спал, — и слишком много пережил. атсуму врёт, будто наведывался в спальню, но под ложью — простое предположение. — давно проснулся?

«доброе утро» кажется вполне забавной шуткой, вызывающей уже различимый нервный смешок, и началом чего-то тяжёлого, что ложится на плечи жирной задницей, мнимо перебивая пути к отступлению; alas, отступать уже некуда — атсуму поднимается с пола и играюче швыряет тряпку в ведро. спасибо, я почти сошёл с ума, пока драил этот кошмар. кстати, безупречная чистота сможет расставить всё по местам?

а потом всё вдруг по накатанной: нам надо кое-что обсудить — о, вот они, твои излюбленные ржавые гвозди, — атсуму кивает машинально, зарывается пальцами в волосы, мерит сакусу лёгким, торопливым взглядом — к сожасчастью, надо. путь до кофемашины — тернистая дорога к расстрелу, но стрелять уже некого: он и так то ещё решето. твой молоток, мой избитый гроб. состояние до последнего упрямо не собирается в цельную картинку, и только сейчас мия понимает какой-то там полуживой частью сознания, что всё это время — от пробуждения до настоящего момента — бежал, причём отчаянно, причём непонятно вообще — от чего.

хочется смеяться — от и до и постоянно — от того, как неловкость происходящего пропитывает уже проветренный в квартире воздух; что хуже — смачный вонючий перегар или подростковые нотки цвета детской неожиданности между двумя взрослыми людьми? атсуму не знает, но улыбается, когда весь этот весёлый смрад смывается ароматом крепкого кофе — и он заглядывает сакусе в глаза, толкая кружку по столу в его сторону: тебе так же хуёво?

он не трус — бояться уже бессмысленно, как бессмысленно отрицать произошедшее и биться головой обо все поверхности в этом доме, и он думает: пожалуйста, не надо, я не переживу ещё одну уборку — и это повод хорошенько так задуматься. мия забирается на стул с ногами, укладывает ладони на горячую керамику — снова смотрит в упор. невиданная наглость — но вообще-то он по-прежнему бежит:
— всё ещё не жалеешь? — и резко, слишком резко останавливается, обязательно — с заискивающей улыбкой на лице.

Отредактировано Miya Atsumu (2022-01-13 17:29)

+2

4

песня уже спета  - остается только тишина и отдаленный мотив в голове заезженной пластиной - мотив его голоса - атсуму. как он смеялся над тупой телепередачей; как шептал абсолютно немыслимые вещи; как выдыхал томно в голос. все это эхом разносится, бьётся о стенки в бесконечном движении. и после вчерашней ночи - сакуса действительно полый внутри. вместо заезженных вопросов: что между нами и как давно? стоило бы спросить себя элементарное - а кто ты? чем ранее себя заполнял, сейчас просто не имеет значения. ни понимания дружбы или любви; ни понимания ненависти или желания; никакого понимания себя в принципе. киёми, кажется, вообще уже ничего не понимает в этой жизни.

парень садится напротив и одну ногу на стул поднимает, складывая на колено ладони. смотрит внимательно за нехитрыми манипуляциями над кофемашиной и молчит, выстукивая указательным по выступающей кости - единственный показатель его нервозности. все мысли скручивались в тугую пружину, но беспокоила не подступающая тревога на этом фоне, а ожидание куда всё это выстрелит. в какой момент отскочит.

сейчас? - когда тсуму двигает кружку по столу.
или сейчас? - когда они почти зеркалят позы друг напротив друга.
а может сейчас? - когда мия растягивает свою дежурную улыбку, в которой сакуса теперь не видит полутона.
ни серой злобы; ни блеклого подъёба. просто атсуму улыбается и смотрит в упор, будто завораживает, а может сжигает?

сакуса не успевает поднести чашку к губам, она замирает на середине движения. парень не поднимает лица, а только взглядом исподлобья врезается, приподнимая одну бровь вопросительно. завершает действие намного медленнее и делает короткий глоток, хотя секундами ранее ему хотелось уже хоть чем-нибудь напиться. вопрос атсуму не был какой-то неожиданностью, он скорее откровенно злил. киёми не тот человек, который раскидывается словами.

- я думал, мы с этим закончили. вчера моего доказательства было недостаточно? повторить? - сакуса прочесывает назад влажные кудри со лба. качает головой отрицательно и легко усмехается, делая через силу все-таки еще один глоток, - ты столько раз это спрашивал, что у меня есть сомнения уже на счет тебя, - озвучивать притаившийся страх не стало какой-то сложностью. киёми сейчас чувствовал себя на открытом поле, будто чертов астматик в неловкой попытке вдохнуть сквозь порывистый ветер, когда привык дышать спертым воздухом своего бетонного дома - зоны комфорта, - для начала я хочу, чтобы ты понял, что я благодарен тебе за поддержку, а не за отсос. главное совсем не это.

киёми не врал, но неизгладимое впечатление больше всё-таки произвела не абсолютная поддержка атсуму, а то, что он кончил (господи, как он это сделал) с его членом во рту. сакуса чувствовал как по позвоночнику пробил ток от мимолетного фантома. он отвернулся к окну, дав себе несколько секунд, чтобы вернуться в реальность. палец забил по коже быстрее по мере того, как те самые мысли начали раскручиваться в обратную сторону. киёми закусывает задумчиво губу и резко поворачивается на мию снова, выпаливая:

- ты теперь меня ненавидишь? - вот сейчас - отскочило. каждая эмоция, каждый щелчок языка по букве - ментально и физически - сакуса  заискрил. кожа покрылась мурашками и киёми резко откинулся назад, оставляя в покое чашку. складывает руки на груди в глупой попытке хоть чем-то прикрыться. это не стыд, это обескураживающая голая правда в угол загоняет. сакусе не за что хвататься, не на что опереться, но он не зарывается сам.  киёми просто смотрит, в готовности понять очередной уклончивый ответ.

+2

5

чужая морзянка не действует на нервы, но цепляет внимание, выводит сложным алфавитом то ли сигнал бедствия, то ли призыв к действию, атсуму наверняка сказать не смог бы, даже если бы захотел — не полиглот, но читать киёми как открытую книгу ему не надоест никогда; это даже восхищает в какой-то степени — то противоречие, которым всегда являлся его визави. тяжёлая, непробиваемая броня из констатирующей факты, факты и ничего, кроме фактов, прямолинейности на грани хамства и желания ушатать за безразличие в выборе формулировок, а за ней — всё-таки человек с заёбами таких масштабов, что вам приснились бы обязательно, но в самом кошмарном сне. мы бы подружились, — думает мия, чувствуя, как чужой ритм вколачивается ему в виски, — мы бы всенепременно подружились, но твоя воля распорядилась иначе.

у атсуму ничего не отскакивает — он только вторит жесту киёми, вскидывая обе брови, как болванчик, не теряя улыбки; кружка у рта ловит тихий, захлебнувшийся выдох — тот почти что смех, но у него получается себя сдержать натуральной божьей волей: сакуса заводится с полпинка, и это звоночек, это красный флаг, это приказ дать заднюю для кого угодно, но не для мии, который лыбится шире, смакует чужие слова вместе с кофе — ого, как горчит, — и допускает главную ошибку во всей этой математике. стратегия игнорирования, или научное избегание, или называй, в общем-то, как хочется — дерьмо собачье, потому что непредсказуемая переменная в лице киёми вываливает на стол всё то, что ты так старательно пытался вымыть из себя, потом стереть со всех поверхностей в этом доме и теперь похоронить за бестолковым дурачеством. то самое, да-да — ты, я, вчерашний вечер. грёбаный поцелуй, брошенное в лицо враньё, разбитые не раз и не два на раз и на два чувства — мои на твои. он не сдерживает рефлекторный жест — прикладывает к губам пальцы, смотря, как сакуса поворачивает голову в сторону, разрывая зрительный контакт. становится тоскливо, ещё чуть-чуть — и кошки точно на душе заскребут, но к его лицу намертво прилипла эта глупая улыбка.

ему нечем себя оправдать, и не то чтобы он собирается — наверное, в этом и дело. пытаться объясниться, когда дело сделано, а вред причинён? о, у вас почка отлетела, боржоми  не желаете? атсуму отставляет кружку:
— слушай… — но договорить не выходит — киёми вдруг вихрем по лицу наотмашь бьёт и оседает так же резко, отталкивается не от стола — от самого мии, закрывается очередной невербальной ловушкой, сам себя к углу гвоздит — удобно, красиво, спасибо, но… всевечную улыбку стирает замешательство; поздравляем, достижение разблокировано, мия атсуму впал в капитальное смятение. наградой — молчание не в воздухе даже, потяжелевшем с вашей лёгкой руки, а во взгляде, пустеющем с каждой секундой возникшего ступора.

боже, ну и дурак же ты, — проносится что-то такое в голове, когда атсуму отвисает со скоростью метеора и рассыпается на глазах от тихого смеха:
— да, — он трёт ладонью шею — чувствует, как горит синяк под пальцами на месте вчерашних переломанных дров, и это только подстёгивает, заставляет раскручивать шутку дальше. — та-а, оми, я так тебя ненавижу, ты б знал. рассказать? — мия смеётся звонче и подаётся вперёд в контраст сакусе — расслабленно, открываясь в привычной манере и выражая готовность получить по лицу в любую секунду. в этом тоже вся его соль — бей, если хочешь, но будь готов получить сдачи. — и как тебе такая херня в башку взбрела вообще, ты бухой до сих пор, что ль?

он смеётся и смеётся, и смех этот — не злой, но горький — очередной защитный механизм, — потому что тебя честно проще ненавидеть, чем любить, а у него «проще» не вышло и не выйдет, как ты ни старайся. атсуму опускает голову и переводит дыхание — вскидывает в известном жесте кулак, выставляя указательный палец, мол, дай передохнуть, не души, подожди, я не договорил — влажный от выступивших смешливых слёз взгляд вдруг поднимает и заглядывает прямо в глаза:
— навскидку: не припомню такого расклада, при котором я мог бы тебя, да-да, тебя ненавидеть, идиоми, — интонации вместе с его ладонью опускаются до вкрадчивых, на лице — ни тени улыбки, лишь ровная, тоскливая грусть. мия не думает о том, что киёми было бы легче, заяви он о своей ненависти всерьёз — ты просишь правду, я тебе её даю.

а себя оправдать ему всё-таки нечем: тот пиздец, в который вылилась их встреча, не бестолковые проделки алкоголя и не дерьмовая шутка с целью расстроить и без того не работающие отношения; это неудачно слетевший с катушек самоконтроль, это перенасыщенные чувства — это давно отпечатавшееся на подкорке «не могу, не могу, не могу тебе отказать».

никогда не мог.

— всё, что я говорил и делал вчера, говорил и делал действительно я, — он пожимает плечами, мешкая с продолжением — и взгляд сам в сторону ползёт. — а ты... можешь ничего не говорить. забудем, проедем, новый день — новые мы, да? ха-ха.

ха-ха, блядь.

Отредактировано Miya Atsumu (2022-01-15 11:35)

+2

6

химия их отношений действительно неведомая херня, пожалуй, для всего человечества. они играючи болтают между собой содержимое пробирок: где смех и злость; где любовь и ненависть - всё в одной чаше; всё в один котёл, который уже до ста разогрет. это всё горит и парит. бурлит и цвет меняет, отвратительно воняет, а потом снова цветочным ароматом отдаёт. это какая-то магия вне понимая сакусы, и он просто смотрит своим привычным серьёзным взглядом и ни на одну веселую интонацию не отвечает. уже не злит, уже никак негативно в принципе не трогает. атсуму должен знать о чём говорят глаза киёми в этот момент - я изучаю. смотрю с разных ракурсов, даю оценку.

привыкаю.
понимаю.

киёми только склоняет голову на бок, слизывая горечь кофе языком с губ. усмехается слишком запоздало - когда уже нихрена не смешно - и скорее не услышанному извне, а отслеживаемому в своей голове. мало-мальски картина приобретает очертания, вот только смотрит на неё все ещё человек, взгляд которого лишен красок. сакуса действительно больше похож на крота, а атсуму, как ни прискорбно - самое настоящее солнце.

- ты наверное не в курсе, но я не люблю, когда принимают решения вместо меня, - киёми говорит без каких-либо перепадов в интонации. он в принципе всегда так с мией говорил, потому что было откровенно похуй. разумеется, сейчас была совсем другая мотивация, - наверное будет странно это слышать, но обычно такие вещи для меня много значат, - напряжение в плечах спадает медленно, руки на груди разжимаются и киёми снова подаётся вперёд, облокачиваясь локтями на стол. связующий - ведущий в их любимой игре. сакуса только сейчас вспомнил те самые нитки кукловода, которые атсуму старательно плёл к каждому игроку уже многие месяцы. а что будет, если дернуть с другой стороны, мия? 

- ты боишься об этом говорить? - прямолинейность сакусы - его нелицеприятная фишка, но в личных интересах киёми ей не пользовался. пожалуй, стоит пустить её в ход, - мне казалось в тебе храбрости и честности с самим собой больше, чем у всех шакалов вместе взятых, - парень не лгал. что в целом его и раздражало в атсуму, это бесконечные показательные выступления: я лучший, я смелый, я заводной, я самый-самый, motherfucker. этот мистер я самый-самый сейчас прячется за смехом и торопит события, чтобы пропустить неудобные разговоры; оставить позади неудобные эмоции, которые не ожидал в принципе прочувствовать. да, я тебе небезразличен, но ты теперь хочешь оставить меня позади? кто здесь ас, тсуму, тебе напомнить? - давай мы не будем сводить все к сюжетам дешёвых дорам. ты мне отсосал, а я тебя почти всего вылизал не по доброте душевной и не из-за жалости.

киёми не тот человек, который предпочитает случайные связи. атсуму явно не подходит под эту категорию, но и признаться себе на трезвую в том, что этот идиот стал навязчивой идеей - слишком сложно. подтверждением этой хрупкой мысли - его бессонные ночи - слишком ярко в воспоминаниях маячат. сакуса четко понимает, что мия вызывает в нём чувства, но их настолько много и они такие сильные, что парень теряет всякую способность анализировать, чтобы сделать следующий шаг. даже сейчас - рука по столу бездумно скользит, раскрытой ладонью вперед. пальцы вздрагивают, в сопровождении собственного голоса:

- новые мы? - сезон один, серия первая - читается в его кривой усмешке, которая по факту добрая, но толкуется обычно совсем иначе.

+2

7

все слова ацуму выслушивает с удивительной выдержкой — смотрит в глаза и даже бровью не ведёт, словно замер, окоченел, спрятал эмоции во внутренний кармашек и сжал их покрепче, чтобы потрескались и задохнулись. значит, никаких новых мы. от этого разговора веет теми взрослостью и серьёзностью, которыми ему периодически моют мозги все кому не лень — и которым он улыбается скорее снисходительно, нежели согласно. киёми дробит его на мелкие части в очередной раз, будто в попытке доказать самому себе, что произошедшее — не ночной кошмар, приснившийся им обоим в одно время, а вполне себе состоявшееся теперь уже прошлое, в котором они чуть не потрахались прямо там, на диване за спиной у ацуму. детализация восхитительная — мия вновь прикладывает ладонь к своей шее и ёрзает на месте — точно на стуле материализовалась кучка острых кнопок.

выпаливает неожиданно:
— я ничего не боюсь, — и будь он проклят всеми мнимыми и подлинными богами, если это — очередной пиздёж с лёгкой подачи его вечнозадорной натуры. он подаётся вперёд неосознанно, протягивает обе руки в ответном жесте по обе стороны от ладони киёми, почти ложится на грёбаный стол, чтобы быть ближе — и продолжает смотреть в упор. — но вот ты меня пугаешь.

всю эту серьёзность невыносимо хочется поделить на ноль, но ацуму не шутит — почти щурится, рассматривает лицо сакусы с напускной пристальностью, когда на самом деле перед его глазами прямо сейчас выплясывают картинки совершенно иного толка, когда на самом деле он думает только о том, что хотел бы остаться во «вчера» насовсем и сдохнуть там, сгнить, разложиться и перестать, наконец, существовать и чувствовать то, что чувствовать ему негласно запретили. всю эту серьёзность хочется выдрать отсюда с корнем, потому что, да, прятать себя за шутками и каламбурами проще, чем быть скучным и взрослым, скучным взрослым — потому что тогда снова придётся сталкиваться с тем, что на ноль в этой плоскости не делится ничего.

он задевает чужое запястье пальцем, и это прикосновение — хлеще электрического разряда, хуже ожога или рваной раны, но он добровольно пропускает их через себя, мягко, невесомо поглаживая тёплую кожу. расстояние между их руками настолько ничтожное, что можно почувствовать грёбаную электростатику, и ему ничего сейчас не хочется так же сильно, как просто сжать в своих ладонях пальцы киёми, лишь бы, пожалуйста, не продолжать этот разговор. это решило бы великое множество проблем, но сакусе — не ацуму, а именно сакусе, и теперь это ясно наверняка, — надо поговорить. разложить по полочкам каждую крупицу произошедшего, расписать дальнейшие действия, провести границы или стереть их к чертям, — так поступают разумные, зрелые люди во избежание неожиданных, но ожидаемых «крутых» поворотов в духе всё тех же дешёвых дорам с недоигрывающими актёрами.

тогда почему во всех этих попытках побыть скучным взрослым ты опускаешь самую суть?

— если это не доброта и не жалость, то что тогда? — мия согласится с любым ответом, даже если киёми решит отмазаться каким-нибудь запущенным случаем психического заболевания, передающегося в его семье из поколения в поколение и поражающего исключительно её мужскую половину. — и если я скажу, что весь этот цирк — всего-то лишь моя тщедушная попытка не думать о том, как сильно мне хочется сейчас тебя поцеловать, то что тогда?

храбрость, честность, глупая бравада — всё херня; ты глянь, как я в петлю прыгаю с разбега, и попробуй обвинить в трусости и лжи ещё один разок.

+2


Вы здесь » horny jail crossover » фандомные эпизоды » what if i don't float?


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно