horny jail crossover

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » horny jail crossover » фандомные эпизоды » едет башней мой вавилон


едет башней мой вавилон

Сообщений 1 страница 30 из 107

1

https://i.imgur.com/cP8gjJe.jpg

[indent] ► kaeya & diluc
https://forumstatic.ru/files/0019/a4/9b/46464.pngи тут каждый ждёт свой ответ,
но на каждое слово « д а »
есть две тысячи слова « н е т »

Отредактировано Diluc Ragnvindr (2022-01-24 11:44)

+8

2

Дилюк морщит нос и вздыхает с долей трагизма. Перед Дилюком лежит лист бумаги - идеально ровный почерк, никаких изъянов, ни малейшей ошибки, - на котором выверенными линиями расписана просьба. Уверенность, что на словах она больше на приказ походит, не оставляет вот уже несколько минут к ряду.

Его редко просят участвовать в делах ордена.

Его почти никогда не просят участвовать в делах ордена, если те каким бы то ни было образом затрагивают Кэйю.

А что пошло не так сегодня?

На дворе - четверг, на часах - половина восьмого, на столе - письмо, хотя с завидным постоянством Дилюк щиплет переносицу и надеется, что именно сейчас, открыв глаза, ничего перед ними не окажется.

Оказывается каждый-чертов-раз.

Ничего особенного, если подумать: несколько мест здесь, выполнить пару просьб там, добраться до Драконьего Хребта и на подступах проверить сомнительного вида разлом, образовавшийся относительно недавно, проблем не доставляющий, но покоя ордену не дающий по сей день.

Дилюк не понимает, для каких именно целей должен туда отправиться. Ему кажется, что Кэйя в состоянии справиться самостоятельно. Он уверен, что Кэйя в состоянии справиться самостоятельно.

Быть может, это проделка Олберича?

Возможно, ему просто скучно.

Дилюк с тоской отодвигает письмо и из-за стола поднимается, пребывая в своих самых разрозненных чувствах. Драконий Хребет ему не нравится, даже думать о нем - ломать себя на мелкие кристаллы льда. Там - стихия Кэйи, не его. Можно, вероятно, привести весомые аргументы в свою пользу, но действующий Магистр лишь взмахнет рукой: разве тебе сложно?

Сложно - не то слово. То слово - муторно. На винокурне дел по горло: разобраться с кипой бумаг, на столе раскинутых, дать несколько указаний, привести в порядок кабинет. Все это остается в нетронутом списке дел, когда Дилюк покидает пределы дома и, намеренно не торопясь, бредет по залитой вечерним солнцем - жарким нестерпимо - улице в назначенное место.

Кэйя, разумеется, опаздывает. Дела свои неотложные, видимо, в приоритет ставит, хотя и пунктуальности за ним никогда не водилось. Хорошо, если почтит своим присутствием хотя бы через час. Плохо, если... что?

Дилюк ждет. Терпеливо покручивает между пальцами монету, в сторону городских ворот поглядывает раз в десять минут. Под ногами у капитана Ордо Фавониус ютятся дети, - это выглядит мило, но Дилюк хмурится.

- На этот раз какие дела заставили тебя задержаться?

Отредактировано Diluc Ragnvindr (2022-01-25 18:08)

+7

3

Сытое тепло медленно расползается по телу, и Кэйа балдеет, как ленивый домашний кот, щедро прикормленный сметаной; он неторопливо подставляет щеки под бледно-красные лучи закатного солнца и осоловело прикрывает глаза, наслаждаясь не только вкусной трапезой, но и погодой. Со вчерашнего вечера по городу носилась буря, огрызалась и скалилась, щерилась, билась крупными дождевыми веревками в стекла, злым голодным ветром ломала ветви и ставни, а сейчас успокоилась, сменилась ясным небом и ласковым солнцем. Оно за горизонтом почти, но все равно греет, на прощание касаясь сонного города красным заревом. Кэйа, когда приоткрывает глаза, встречается взглядом с Маргаритой, хозяйкой таверны, и обворожительно ей улыбается, а сам думает о том, что волосы у нее слишком блеклые, бледные, серые; серые, как и она сама. Ему больше нравится, когда ярко, как живописное закатное зарево, как терпкое красное вино, как…

Маргарита напоминает, что стрелки часов приближаются к восьми вечера; Кэйа попросил следить ее за временем, потому что сам не в состоянии, потому что время его предает – и предавало всегда, особенно, когда в бокале плещется излюбленное вино. Кэйа благодарит ее очередной дежурной улыбкой [однажды, в далеком прошлом, Дилюк насчитал у Кэйи двенадцать таких улыбочек] и расплачивается. Пора идти, долг зовет, труба тоже. 

Он опаздывает, конечно, но не то, чтобы сильно об этом тревожится. Любое опоздание – каверзный камень в огород Дилюка, окруженный высоким неприступным забором, вздернутая бровь на его лице, неодобрительно поджатые губы или хотя бы тихое, хриплое «гм». Этого мало, чертовски мало, невыносимо мало, но на безрыбье и рак рыба; Кэйа довольствуется этими ничтожными крошками, которыми жадно, алчно делится Дилюк, напоминая о собственном существовании.

Напоминая о том, что все еще жив.
Напоминая о том, что все еще прежний.

И улыбается Кэйа вовсе не потому, что хочется, а потому, что кто-то же должен. И ему совсем не весело.

— Привет, привет, привет, — Кэйа появляется эффектно, в окружении стайки детей, увязавшихся следом. Дети любят Кэйю, люди любят Кэйю, и только Дилюк встречает его холодным безразличием и картинным равнодушием. Ну что за цаца, думает Кэйа, и улыбается еще шире; не на того напал. — Я просто подумал, что тебе неплохо было бы погреться на солнышке, мастер Дилюк, а то совсем бледный, вот и задержался в таверне, — беззлобно гримасничает Кэйа с видом своим самым дружелюбным, а потом подходит ближе и вкрадчиво заглядывает в глаза.

— Тебе, должно быть, интересно, почему мы отправляется на Драконий Хребет вечером? — ответа Кэйа не дожидается, потому что догадывается, каким он будет – безынтересным. — Дело в том, что разлом, который нас так заинтриговал, появляется только в определенный отрезок времени, с одиннадцати вечера и до часу ночи. От него, по словам очевидцев, исходит странное светло-голубое свечение. И, что самое любопытное, каждый, кто там побывал, испытал самые разные эмоции – кто-то испугался так, что поседел, кто-то вдохновился и по возвращении написал несколько чудесных картин, хотя никогда раньше не увлекался живописью, а один так и вовсе оголодал так, что потом неделю наесться не мог. Так что, мастер Дилюк, любопытное дельце? Разберемся?

Отредактировано Kaeya Alberich (2022-01-25 19:45)

+8

4

Ему интересно ровно в той степени, которую возводит присланное накануне письмо. Никакой конкретики, исключительно сухие факты, но и того достаточно, чтобы отказаться от идеи ждать приблизительно благоприятный исход.

Перспектива обзавестись внушительным багажом проблем, вероятно, тревожит исключительно Дилюка. Кэйа паясничает, - ожидаемо. Своей жутко обезоруживающей улыбкой светит едва ли не на весь Тейват, - глаза зажмурить хочется, но воспитание не позволяет. Дилюк с трудом сдерживается, чтобы не ответить колко: думать - не твое. И с почти что одухотворенным спокойствием принимает сомнительное беспокойство о собственном внешнем виде.

В другой раз это могло бы быть даже мило, но Дилюк потерял способность воспринимать Кэйю серьезно многим раньше, чем Кэйя успел пустить корни глубоко, доказав, что ответственным все-таки может быть тоже. С ним.

- Разберемся, - сухо соглашается и с места сходит, вскользь поглядев - глаз иссиня-сиреневый намеренно избегая, - на повязку, под собой таящую наверняка множество загадок. Они были вместе долгие годы, они делили на двоих пасмурные рассветы и заревом далекого пожара вспыхивающие закаты, они понимали друг друга - нужда в словах порой не находилась, - но даже этого оказалось недостаточно, чтобы приблизиться к разгадке хотя бы на ничтожный шаг.

Молитвы бьются, осколками прямиком в глотку впиваются, становясь проклятием, - Дилюк доверие променял на равнодушный взгляд. Множество слоев льда, окутавшего что угодно, касающееся Кэйи, не в силах растопить даже его огонь.

- Не будь безрассудным, - предупреждает тем не менее, ведь знает: знаменитый капитан Ордо Фавониус славится своей экстраординарной привычкой принижать действительность. Он стирает воспоминания о ранах, стоит тем затянуться; он часто шутит и каждый свой бой не смущается назвать последним; он - сосредоточие несовместимых качеств, но Дилюк помнит, что когда-то именно этим восхищался.

Алая кайма рисует очертания вспененных облаков, когда они бредут по вытоптанным дикими животными тропам. Кэйа свойственно болтает обо всем на свете, не теряясь от хмурого молчания своего собеседника. Дилюк разве что периодически голос подает, но и тот ограничивается невнятными звуками или нечленораздельными вставками на манер «мгм» или «пф».

На подступах к Драконьему Хребту погода заметно меняется: ветер уныло воет в ветвях деревьев, холодной яростью наливается и морозной рябью мурашек по телу расползается, стоит отпустить голову, обнажив участок шеи. Под ногами - снег, на камнях - снег, в воздухе - снег. Он везде. Повсеместно.

Дилюк пренебрежительно фыркает. Это все еще не его стихия. Это - стихия Кэйи, и тот благосклонно принимает любые подлости сурового региона.

До места, указанного в письме, они добираются незадолго до появления разлома. Дилюк с трепещущим в груди волнением окидывает ничем не примечательный участок, задумчиво губы поджимает, привычно брови к переносице сдвигает.

Ничего особенного.

Просто отверстие в скале.

Просто...

- Сколько времени?

И через мгновение:

- Ты точно ничего не напутал?

Потому что Кэйа мог; потому что терпкий запах алкоголя Дилюк учуял еще возле городских ворот, но тактично промолчал, посчитав нравоучения неуместными и, если говорить откровенно, бесполезными.

Отредактировано Diluc Ragnvindr (2022-01-25 19:42)

+7

5

— Да когда это я был безрассудным? — с напускной беспечностью отшучивается Кэйа и руки на груди скрещивает, смотрит на Дилюка с беззлобным вызовом в глазах. Вывести его на диалог, пусть даже на спор, нечто само собой разумеющееся, тлеющее на периферии сознания – или даже в груди, разгорающееся каждый раз при виде равнодушного лица и незамедлительно требующее выхода. Ну же, давай, обрати на меня внимание, поговори, поспорь, как раньше; помнишь, как в детстве ты прикладывал все силы, чтобы последнее слово осталось за тобой?

Но то было в детстве, а по ощущениям – в прошлой жизни, настолько сильно воспоминания размылись и расплавились, коррозировались под воздействием беспощадного времени; Дилюк на провокации не ведется, и Кэйа в ответ только молчит и жмет плечами с показным безразличием. Безразличие теперь неотъемлемая часть их жизни, оно ходит за ними по пятам, как мрачная тень ясным солнечным днем, тяжело дышит в спины и злорадно смеется, дразнится и выгибается, издевается.

Вот только безразличие у них разное, на друг друга совсем не похожее,
у Дилюка – настоящее, а у Кэйи – поддельное.

У Кэйи, кажется, вся жизнь поддельная, фальшивая, и сам он насквозь пропитан этой горькой липкой фальшью. Он позабыл уже, каково это, быть настоящим и искренним, честным хотя бы с самим собой – и тем более он позабыл, каково это, быть счастливым. А ведь он был таким, когда был брошен и найден, когда потерял старую семью – и обрел новую, когда понимал без слов единственного человека, который был важен и нужен, когда…   

Приходится взмахнуть головой, чтобы вытрясти из нее все лишние мысли: здесь и сейчас не время и не место для них. Кэйа вскидывает брови и недоуменно оглядывается по сторонам: ого, пока он предавался ностальгии, светлой и печальной одновременно, даже не заметил, как покинул пределы города. Дилюк идет впереди – отныне он всегда идет впереди, а не рядом – а Кэйа праздно плетется следом. Только изредка он нагоняет и равняется, оценивает настроение и принимается пространно болтать обо всем и ни о чем одновременно. Особенное внимание он уделяет вчерашней буре – нет, ну ты видел, видел, как она сломала клен возле фонтана?

Равнины сменяются полями, поля – лесами, леса – безлесьем; в тишине, которой так настойчиво держится Дилюк, время тянется, словно резиновое. Кэйа откровенно скучает – и находит себе занятие – считает попадающиеся под ноги камни, но ни одного не пинает, что вы, бог с вами, у него же сапоги стоят больше, чем весь Мондштадт вместе взятый. И сапогами этими он очень дорожит, поэтому относится с трепетом. Как и прочей своей одежде.

Он с видом своим самым педантичным поправляет густой белый мех на жилете, когда Дилюк заявляет, что пришли. Кэйа вскидывает брови – что, уже? – и с любопытством выглядывает из-за его плеча, оглаживает внимательным взглядом местность. Острые пики гор, пронзающее темное небо насквозь, припорошенная снегом земля, тощие крючковатые деревья, кривой разлом, недовольное лицо Дилюка… да, и правда, пришли.

— Нет, нет, ошибки быть не может. Это точно здесь, — Кэйа неторопливо огибает Дилюка с плеча и приближается к разлому, ловко приседает возле него на корточки и вглядывается вглубь. Говорят, если долго смотреть в бездну, то бездна посмотрит в тебя, но здесь и сейчас Кэйа ничего такого не чувствует. Он, нахмурив брови, поднимается с корточек и выпрямляется, разворачивается и встречается взглядом со своей личной бездной. Она непохожа на ту, что холодной смертью вьется внизу; эта бездна теплая, почти что горячая, ярко-красная, огненная.

Это не бездна. Это геенна.

Кэйа мгновенно, как по солдатской команде, понимает, что что-то не так. Изменений не видно, их даже не слышно – протяни ладонь, и коснешься пальцами все того же Дилюка. Но Кэйа видит, слышит и чувствует; он все понимает без слов.

— Дилюк?

Отредактировано Kaeya Alberich (2022-01-26 17:35)

+6

6

Это, должно быть, шутка какая-то.

Разлом, ничем не примечательный на первый взгляд - да и на второй, честно говоря, тоже, - справедливой тревоги не вызывает, но смутные тени опасения и беспокойства отбрасывает, когда Кэйа - решимость на грани слабоумия, отвага по венам вместе с морозной рябью витиеватых узоров, - выходит вперед.

Дилюк до заскрипевшей перчатки сжимает кисть левой руки в кулак, правую вместе с тем держит поверх рукояти меча, готовый в любой момент сделать выпад.

Это место ему не по душе многим больше, чем весь Драконий Хребет, вместе взятый. В этом месте будто извечный мрак царит, покой почти что загробный и холод нестерпимый настолько, что даже огонь не в силах совладать с низкими температурами. 

Дилюк шаг в сторону делает, взглядом тревожным царапает затылок находящегося в нескольких метрах впереди парня. Ничего не меняется. Ничего не искажается. Ничего, описанного Кэйей перед отправкой, не происходит. Так Дилюк думает, но действительность рваными вставками мельтешит перед глазами и подарок непрошеный преподносит щедро: посмотри на него, загляни в глаза, дотянись до самой глубины души, как делал то раньше, но ничего там не отыщи.

Ветер заупокойно гудит, небо грохочет, выстрелами косых молний рвет пепельное полотно, исцарапанное острыми пиками высоких гор, когда Дилюк, не разбирающийся в причинно-следственных связях, но чувствам своим всецело доверяющий, заносит для удара меч, целясь острием, не один десяток раз кровью орошенным, точно в грудь.

«Ты - предатель», - по нервам, подобно раскатам грома.

«Ты должен был быть рядом, когда отец...», - по избитому скорбью - рвать себя на части давно стало обыденным делом, - сердцу.

«Ты не заслуживаешь прощения, о котором грезишь с того злосчастного дня», - по стенкам черепной коробки, отозвавшись тоскливым гулом, разделившим траурную мелодию вместе со звонким лязгом скрестившихся в потяжелевшем воздухе мечей.

- Так ты отплатить собираешься городу, давшему тебе дом?

Пренебрежение, ярость, обида по артериям льется, в глотке остроконечным комом застревая, - Дилюк тотальный гнев прошлого не отличает от навязанного подобия его, что тревожит сейчас. И ошибки совершать заставляет, обещая возвести в абсолют условную вражду, враждой, откровенно говоря, никогда не являвшейся.

Предательство одного, неспособность понять поступки и истолковать их верно, свойственная второму, - фундаментальная основа их нынешних отношений походит на мосты хлипкие, сжечь которые порой невыносимо хочется. Дилюк огонь призывает, но каждый раз, каждый-чертов-раз, останавливается, потому что Кэйа - тот самый мальчик - промок тогда до нитки и волосы, на лицо налипшие, тыльной стороной предплечья смахнуть пытался, - которого Крепус привел в дом промозглым вечером и в семью принял без колебаний.

- Хочешь, чтобы так все закончилось?

Каждое слово - выпад, каждый шаг - удар.

Кэйа не бьет в ответ, но это не имеет значения.

Дилюку достаточно пустоты и острого, точно лезвие у горла: я ведь должен был тебя защищать, помнишь? я ведь яростью захлебывался, когда тебя смели ранить, знаешь? я ведь верил тебе.

Отредактировано Diluc Ragnvindr (2022-02-05 11:30)

+5

7

Напряжение нарастает с каждым мгновением, оно становится настолько тяжелым, что осязаемым, – протяни ладонь и коснешься пальцами; Кэйа не дурак – быстро смекает, что виной тому магия бездны. Сейчас таинственный разлом действительно светится мягким синим цветом, обманчивым и лживым, смеющимся; насмехающимся. Таким же цветом, если приглядеться внимательнее, блестят глаза Дилюка.

Это не его глаза.
И слова эти тоже не его. Кэйа верит в это, потому что хочет верить.

— Тише, тише, Дилюк, — Кэйа выставляет перед собой руки, пытаясь оградиться или даже отстраниться. Он прекрасно понимает, к чему все идет, и участвовать в этом вовсе не желает. Вот только его мнение не в счет, Кэйю никто не спрашивает; здесь и сейчас правила игры диктует бездна, а она хочет свежей крови, жаждет хлеба и зрелищ. Черт возьми, что же делать?

Дилюк бьет больно – не кулаком и не мечом, а словами; они острыми отравленными стрелами врезаются в грудь, впиваются и вгрызаются, выворачивают наизнанку, все органы наружу. Больно, больно, больно, но Кэйа терпит, потому что считает, что должен терпеть. Дилюк говорит правду, ту самую, что давно не давала покоя обоим, он избавляется от чудовища, которое мучительно выжирало его изнутри; он освобождается. И все бы ничего, вот только Кэйа вовсе не уверен, что освобождение, продиктованное злым мраком бездны, может обещать облегчение.

Что, если все станет только хуже?

Вину хочется принять. Покорно склонить голову, пасть на колени и по собственной воле взойти на плаху, не надышавшись перед смертью, и принять неминуемое наказание. Здесь и сейчас Дилюк судья и палач – и он был палачом на протяжении долгих бессчетных лет, с тех пор как случилось непоправимое.

Но все не так просто: вместе с осознанием вины приходят незваные противоречия. Кэйа действительно виноват, но не только он один. Ты тоже ошибся, Дилюк, когда не захотел выслушать, когда отвернулся и предпочел больше не замечать, когда оставил меня гнить в мрачном, тоскливом одиночестве. Знаешь, догадываешься хотя бы, как мне было паршиво без тебя? Кэйа чувствует себя жалким, низким и ничтожными, когда перекладывает ответственность на Дилюка, но ничего не может с собой поделать, это сильнее его.

Он не хочет быть виноватым один, когда виноваты оба.

— Дилюк, — Кэйа еще пытается до него достучаться, но тщетно: Дилюк не реагирует на слова и переходит к действиям. Приходится защищаться: уклоняться от голодного, как свора диких собак, огня, уворачиваться от взмахов кровожадного меча, убегать и прятаться. Какой позор, думает Кэйа, и прижимается спиной к стене в надежде, что Дилюк не заметит. Но лучше так, чем вступать с ним в бой. Кэйа не может, не имеет права, сражаться с Дилюком. Если он ранит его снова – теперь не душу, а тело – то точно сожрет себя заживо чувством вины.

И снова он думает в первую очередь о себе.
Самому от себя тошно.

Очередной удар двуручного меча достигает цели, и загнанный в угол Кэйа всхлипывает от боли. У него перед глазами все плывет и мажется, дыхание предательски сбивается, колени подкашиваются – слишком долго он бегал, прыгал, прятался – сколько прошло? два часа? больше? – еще и в итоге попался, подставился под удар, и тот прилетел прямиком в ребра, спасибо, что не распорол их к чертовой матери. Кэйа думает, что перелом ему обеспечен, и сжимает зубы. Он смотрит на Дилюка исподлобья – когда, когда ты придешь в себя? И боль вместе с бессилием медленно перетекают в озлобленность, подпитываемую обидой.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал!? Покаялся перед тобой? Да кому от этого будет проще? Сделанного не воротишь, да, я жалею, что так поступил, но, знаешь, ты тоже хорош – даже не дал мне возможности объясниться! Ты думаешь, мне было весело терять все, что между нами было? Ты думаешь, мне было легко? Нет, мне не было весело и легко, но ты так зациклился на себе – и на собственных чувствах – что совсем не подумал о моих.

Кэйа все-таки падает на колени, склоняется и сгибается, но вовсе не потому, что признает поражение, а потому что больно – и ноги не держат. Сейчас он, наоборот, хочет стоять прямо и ровно, наравне, но тело его предает.

— Поплачься папочке.

Слова срываются с окровавленных губ против воли хозяина, Кэйа мгновенно жалеет о сказанном, черт возьми, ну почему он такой глупый?! Проклятая гордость не дает ему сдаться так просто, вот только он еще не понимает,

что уже давно проиграл.

Отредактировано Kaeya Alberich (2022-01-28 15:27)

+6

8

Н е в ы н о с и м о.

Дилюк распарывает себя воспоминаниями давними, до иной боли животрепещущими, но ядовитой яростью пропитанные с тех самых пор, когда Кэйа, точно вытесанная из породистого камня статуя, стоял на расстоянии, позволившем лезвиям мечей скреститься острыми краями, и говорил: я принадлежу Кхаэнри'ах, Люк, не Мондштадту.

Я - шпион 

страны, где солнечный свет и яркость серебристых звезд, пылью разбросанных по угольному полотну - всего лишь сказки, оборванные недосказанностью на полуслове и потерявшие надежду рано или поздно оказаться реальностью; где не существует радостного и счастливого, а мрак беззвездных ночей, длящихся до бесконечности - одинаково безликий, как ни взгляни, под какой угол не поставь, с какой стороны не подступись.

Это страшные, кошмарные, ужасающие своими реалиями легенды, которые легендами в действительности не являются, - Дилюк понял это слишком поздно. Как и то, что Кэйа - неотъемлемая их часть.

Война, хаос, разрушение и смерть - вот то, что несут за собой любые упоминания о некогда погибшем, сгинувшем в пучине мглы Кхаэнри'ах. Судьбой его народа впору пугать непослушных детей, но взрослые беспокойством содрогаются не меньше, когда слышат истории, когда догадками делятся, в тайне надеясь, что рассказы все эти реальностью окаймленными никогда не станут.

Никто не знает, что Кэйа - воплощение Кхаэнри'ах, живое доказательство, тревожное предзнаменование.

Никогда не знает, кроме Дилюка.

Он бы предпочел и дальше в неведении оставаться, помня лишь светлое и доброе; на Кэйю глядя, не разрывать себя частями «правильного» и «желаемого». Ему хочется помнить беспечное: мальчишку тощего, что с мечом ловко управлялся, а вечерами едва ли не клубком рядом сворачивался и просил рассказать об Архонтах еще немного; клятвы детские, но оттого еще более крепкие, что давали они друг другу под раскидистым деревом за стенами Мондштадта, свесив ноги с обрыва и зарево закатное ловя в беспокойном покрывале Сидрового озера.

Дилюк клялся - долгие годы и короткие фразы делят напополам одну и ту же жизнь, - что защитит Кэйю от любых бед.

А теперь меч для удара заносит, желая пронзить предателя насквозь.

Собственными руками, позорно сбежав от разговора, но на ногах твердо держась, приняв сторону гнева. Следовало подумать, прежде чем рубить сгоряча; следовало к конструктивной беседе прибегнуть, избежав трагедии, но тогда Дилюк деструктивным пожелал быть охотно. И вот, что из этого получилось.

Вот, что из этого продолжает получаться, когда тяжелый меч с легкостью рассекает воздух, грохочет, спотыкаясь о камни, ветви ломает с треском, но до человеческой плоти не дотягивается.

Каждый удар - стремление сделать больно

                                                             [но не так, как Кэйа своими словами]

Каждый взмах оружия - стремление избавиться от проблемы

                                                            [но Кэйа проблемой никогда не являлся]

Не в том понимании, которое сейчас движет Дилюком, вынуждая атаковать.

Иллюзорная вера в правильные действия - глупость самая большая, ведь корень зла таится отнюдь не в прошлом Кэйи; он таится в настоящем, принадлежащем Дилюку.

«Поплачься папочке»

Поплачься.

Папочке.

Фраза вынуждает парня замереть. Ноги в землю врастают точно так же, как взгляд ошалелый врастает в искаженное болью лицо. Кэйа дышит через раз, со свистом воздух из легких выпускает, на коленях стоит, покорно склонив голову под вскинутым для атаки мечом.

Дилюк не понимает. Смотрит озадаченно, но отголоски ярости по-прежнему бушуют в груди, напоминая о случившемся, как напоминает и израненный, загнанный, изможденный Кэйа. Тонкой иглой в сердце впивается чувство вины, прочными нитями эта же игла прошивает нутро насквозь, соединяя обиду и апатию, злость и противоречивое желание не пересекаться с Кэйей несколько следующих вечностей, ровно как на несколько следующих вечностей остаться с ним рядом, неизбежное попытавшись предотвратить. Обещание свое сдержать, ведь:

«Я клялся, что защищать тебя стану до конца».

- Ты всегда знал, какие слова ударят больнее.

Дилюк фыркает пренебрежительно. Меч материализуется за его спиной, исчезая через несколько мгновений. Он борется с желанием протянуть руку, дрогнувшую вперед на несколько сантиметров, чтобы помочь подняться, как делал то всегда, но обида - не лучший помощник, и пальцы всего-навсего в кулак сжимаются в бессильной досаде, возвращая тело в исходное положение.

- Красноречие, достойное капитана Ордо Фавониус.

Хочется уйти.

Бросить.

Оставить, перебесившись, перетерпев.

Но Дилюк не уходит, не бросает, не оставляет, потому что не такой. Потому что Кэйа - все еще его Кэйа - тот самый край рваной души, который частью неотъемлемой является даже после  в с е г о   с л у ч и в ш е г о с я.

- Встать можешь?

Отредактировано Diluc Ragnvindr (2022-02-05 11:31)

+5

9

Почему, ну почему из всего сказанного ты услышал только последние слова?! Это жестокая шутка мироздания? Гнусная насмешка бездны? Чертов закон подлости? Или Кэйа просто-напросто настолько неудачник, что собрал все вышеперечисленное вместе? – и теперь он не понимает, не догадывается даже, что делать дальше.

Кэйа исподлобья смотрит на Дилюка, пришедшего в себя, и слова из себя выдавить не может, они все предательски застревают в горле тяжелым колючим комом. Он исподлобья смотрит на Дилюка – и сделать тоже ничего не может, тело ватное, непослушное, бесконтрольное. И только эмоции его не предают – они, злые и голодные, вгрызаются в солнечное сплетение, выжирают все изнутри, выжигают, оставляя после себя пепелище; больно, досадно, обидно. Невыносимо хочется повернуть время вспять и все исправить, не бросать этих ядовитых слов, но прошлого не воротишь – вот и живи с этим, капитан Ордо Фавониус. Тебе, впрочем, не привыкать.

Все это можно решить здесь и сейчас: взять и объясниться, извиниться, это ведь не так сложно. Но что-то тихое, едва слышное, отравленной змеей вьющееся на периферии сознания, вкрадчиво нашептывает: никому твои извинения не нужны. Дилюк отмахнется от них, как от роя назойливых мух, а ты только выставишь себя идиотом.

И Кэйа, придавленный поломанной гордостью, хранит напряженное молчание. И только взгляд его – ошеломленный, растерянный, потрясенный – выдает истинные эмоции.   

От помощи он отказывается коротким взмахом головы. Кэйа поднимается на ноги самостоятельно, хоть и с большим трудом, и выпрямляется, отряхивается и приводит себя в порядок с видом, словно ничего и не произошло. Искоса он поглядывает на Дилюка, тщательно следя за тем, чтобы их взгляды не пересекались – и снова, снова и снова жрет себя чувством вины. Дилюк, впрочем, не выглядит расстроенным, и от этого еще хуже. Неужели тебе не больно? Неужели совсем не обидно? Значит ли это, что тебе все равно? Нет, Кэйа знал, что безразличие отныне неотъемлемая часть их жизни, но не догадывался даже, что оно настолько сильное.

Губы саднят. Кэйа прижимает к ним запястье, опоясанное черной кожаной перчаткой, и стирает кровь рваным нервным движением, потом морщится. Ребра ноют, правое колено тоже. Кэйа, когда делает первый – проверочный – шаг, чувствует себя так, словно его пропустили через мясорубку, а затем заново собрали, но органы местами поменяли. И все же принимать помощь, опираясь на подставленное плечо, он напрочь отказывается: и так слишком много унижения для одного дня – да какого там дня – для двух с половиной часов.

И все-таки, к собственному разочарованию, единожды Кэйа спотыкается буквально на ровном месте. Инстинктивно он хватается за ближайшую опору, и этой опорой оказывается Дилюк, его спина в черном камзоле. Пальцы против воли хозяина сжимаются на ткани между лопаток, тянут, утягивают за собой, но Дилюк стоит прямо и ровно, даже не шевелится. Благодаря его стойкости Кэйа тоже сохраняет вертикальное положение, только спину лбом задевает, когда медленно выпрямляется. И от этого короткого прикосновения желудок сжимается в тугой тяжелый ком и делает сальто, камнем падает в пятки. Боже, боже, он слишком давно не стоял вот так близко, слишком давно не касался, не дышал родным – и одновременно чужим – запахом вина, огня и свободы.

На мгновение – всего на мгновение – Кэйю кроет. Он бессознательно задерживается возле чужой спины дольше положенного, сильнее сжимает пальцами ткань, словно за спасательный круг цепляется, и надрывно вздыхает. Он весь надрывный, когда рядом Дилюк, просто всегда мастерски скрывал это – актер ведь, каких свет не видывал. Но здесь и сейчас, после сожаления о содеянном, после обиды и злости, после того как сказал – и не был услышанным, Кэйа остается обнаженным в собственных чувствах и эмоциях. И ему не то, чтобы это нравится.

Приходится сделать вид, что во всем виноват кашель.
Хотя они оба прекрасно знают, что кашель здесь не при чем.

Отредактировано Kaeya Alberich (2022-01-30 09:59)

+6

10

Кэйа - что-то про упрямство невообразимое. Кэйа - что-то про желание стойким казаться, даже если раны беспощадно к сырой земле тянут. Кэйа - что-то про шутки беспечные, в то время как за душой прячется боль настолько невыносимая, что хочется взвыть.

Кэйа - складная ложь и ловкое преуменьшение действительности.

Кэйа - излюбленная привычка не называть большинство вещей своими именами.

«Все хорошо», - когда ничего хорошего не происходит вовсе.

«Я в порядке», - когда порядок - разбитые в кровь губы и рваные раны, полученные в бою.

«Не бери в голову, все пройдет», - разве?

Дилюк устало прикрывает глаза и переносицу пальцами массирует, не желая смотреть на трудоемкие попытки выставить желаемое за действительное, которые Кэйа щедро демонстрирует, отказываясь от помощи и на ноги подняться самостоятельно намереваясь. Дилюк не спорит. Унижать парня упрямым содействием не желает, ведь знает: именно унижением обернется в голове Кэйи это бесхитростное стремление подставить плечо так, как то случалось каждый день, каждую минуту, каждую секунду их далекой - любая тревога делится поровну на двоих, - жизни.

Сейчас все иначе.

Сейчас между ними необъятная пропасть тишины и недосказанности, обернутая бережно во множество слоев тоски, тяжелеющей с каждым новым рассветом и покоя не дающей даже после заката.

Дилюк не испытывает былой ярости, кровь кипятящей от упоминания покойного отца. Это - прошлое, это края рваной души, трауром по-прежнему изрисованные, росчерками печали по воспоминаниям мажущие, но боли больше не причиняющие. Дилюк давно - дольше, чем просто давно - свыкся с мыслью, что после случившегося во всем Тейвате не найдется человека роднее, чем болтливый капитан Ордо Фавониус, не умеющий держать язык за зубами в большинстве случаев, но словами своими, срывающимися с губ порой против воли, не стремящийся причинить боль по-настоящему.

Становится заметно холоднее.

Дилюк думает, что призвать огонь - не самая скверная идея, но сиюминутно от мыслей отвлекается, когда пальцы, крепко сжавшиеся на камзоле между лопатками, дают повод ощутить присутствие Кэйи. Совсем рядом. Рядом до забытого, потускневшего желания твердо стоять на ногах не ради самого себя, а ради него.

Ведь так было с самого начала.

Дилюк на миллиметры ничтожные назад отклоняется, позволяет Кэйе лбом к спине прижаться чуть сильнее; позволяет Кэйе вскользь убедиться: я не переставал быть для тебя опорой, пусть от былых отношений пепелище выжженное осталось.

- Ты не доберешься до Мондштадта в таком состоянии.

Ты до меня-то с трудом добрался.

Они тратят некоторое время на привал. Дилюк огонь призывает, жадно облизавший найденные сухие ветки, и не без сопротивления скармливает Кэйе смесь лечебных трав - горьких невозможно, ран не сумевших затянуть и костей сломанных срастить, но хотя бы боль облегчить способных.

Обратный путь занимает существенно больше времени. В Мондштадт они попадают лишь на рассвете. Дилюк передает Кэйю в руки городской страже и, не теряя даром ни секунды, отдыхать отправляется прямиком в таверну.

///

Они не видятся многим больше десяти дней, хотя по ощущениям проходит целая вечность. Зажеванные рутиной будни, дела, возникающие то тут, то там, никаких новостей от чертового капитана Ордо Фавониус, - Дилюк тревожно хмурит брови на пятнадцатый день, краем уха поймав разговор. Кэйя, умчавшийся творить беспорядки в логове хиличурлов едва ли не на следующее утро после их возвращения, не появляется в таверне, хотя главные ворота Мондштадта с присущей торжественностью пересек еще несколько дней назад. Это странно. Это сеет справедливое беспокойство, от которого поначалу Дилюк упрямо отмахивается, не принимая в расчет тот факт, что Кэйя - постоянный клиент «Доли Ангелов» в любое время и при любых обстоятельствах.

Этим же вечером, вновь не обнаружив брата на своем излюбленном месте - за стойкой и со стаканом самого дорогого вина, Дилюк принимает волевое решение: нужно поговорить. Выяснить причины, которыми Кэйа руководствуется последние дни, не чтя своим присутствием таверну. И его.

Сумерки окутывают витиеватые улицы, когда Дилюк бредет в сторону квартиры. У дверей почти что теряет решимость, сомнительным все это мероприятие считает, ведь Кэйа - не ребенок, за которым нужно бегать, которого необходимо контролировать. И тем не менее любопытство, тесно сплетенное с волнением, подталкивает его к отважному шагу.

Один приглушенный удар костяшками сжатого кулака о деревянную поверхность. Второй. Третий. За ней - тишина, но Дилюк уверен, что Олберич дома [хотя какой это, по правде сказать, дом?].

- Кэйа, - негромко.

- Я знаю, что ты здесь.

Отредактировано Diluc Ragnvindr (2022-02-05 11:31)

+5

11

Возвращаться в Мондштадт сейчас, прямо посреди холодной кромешной ночи, Дилюк напрочь отказывается, он ничего не говорит, не предъявляет, просто делает привал, просто уходит за хворостом, просто разводит огонь. Где-то глубоко в душе Кэйа благодарен ему за молчание – и одновременно оно раздражает до дрожи, противные мурашки по коже; почему ты ничего не говоришь? Тебе нечего сказать? Это ведь ты, ты напал на меня, ты довел меня до такого плачевного состояния. Ты виноват в том, что на моих губах – запекшаяся кровь, мои ребра болезненно звенят, трещат и ноют, а ноги предают и не держат. Вслух, впрочем, Кэйа ничего не говорит и даже взгляд в сплошном ночном мраке прячет. Он не может во всем винить Дилюка – хочет, очень хочет, но не может. Никогда не мог. Перекладывание ответственности за содеянное на чужие плечи сулит небывалое облегчение, долгожданное избавление, но Кэйа еще не настолько низко пал, чтобы промышлять подобным.

Оранжевые языки пламени светят и греют, полюбовно гладят бледные щеки и блеклые руки; Кэйа неосознанно подставляется под теплые прикосновения, как изголодавшийся по ласке кот под ласковые хозяйские ладони. Его всегда влекло к теплу, к огню, хотя сам он – лед в первой инстанции. И цвет его любимый – красный, ярко-красный, броский и ослепительный, а вовсе не синий и даже не голубой.

Воистину, противоположности притягиваются.

Кэйа тяжело открывает глаза и медленно поднимает голову, нашаривает взглядом источник звука, когда слышит тихое копошение совсем рядом. Это Дилюк возится с травами, большую часть которых щедро скармливает Кэйе. Тот вскидывается, фыркает и морщит нос, отворачивается, но помощь все-таки принимает, хоть и с демонстративной неохотой, словно одолжение делает. А когда Дилюк отстраняется и садится возле дерева напротив, опираясь на широкий шершавый ствол спиной, то ловит себя на жалкой мысли: вернись.

Противоречия не столько выводят и раздражают, сколько утомляют; Кэйа дьявольски устал бороться сам с собой, с собственными мыслями и чувствами. И самое разумное решение, думается ему, взять перерыв. Не видеть Дилюка несколько дней – или даже недель – и успокоиться наконец, упокоить бушующие в груди эмоции.

С глаз долой – из сердца вон.

Именно поэтому Кэйа, как только приходит в себя, покидает Мондштадт. У него, как у капитана Ордо Фавониус, много дел – он откладывал их до последнего, потому что ленился или находил бесчисленные отговорки, а теперь решил сделать все и сразу. Во-первых, он наведывается на этот-чертов-разлом в сопровождении отряда – и от этого-чертового-разлома остаются одни лишь щепки; во-вторых, он громит четыре логова хиличурлов; в-третьих, он разбирается со странной бурей, которая вот уже несколько дней терроризирует городские окрестности. Поговаривали, что она не обычная, а подпитываемая магией бездны. Так или иначе, но от бури не остается и следа.

Работа здорово помогает, отвлекает от тревог, забот и волнений. Вот только Кэйа, когда сносит голову очередному хиличурлу, напрочь забывает о том, что в первую очередь он – человек, а уже потом рыцарь и капитан. Усталость берет свое и, не допросившись долгожданного отдыха, выливается в тяжелое переутомление. Жаром его тела можно плавить самые закостенелые льды Драконьего Хребта. И Кэйа, отлученный от службы, возвращается домой и снова останется наедине со своими мыслями и чувствами; со своими злыми голодными демонами.

Кэйа дремлет, когда в дверь стучатся. Он сонный и все еще больной, поэтому не сразу соображает, что стук настоящий, а не поддельный: воспаленное сознание последние два дня, особенно по вечерам, мастерски выдает желаемое за действительное. Растрепанный и одетый на скорую руку, с болезненно румяными щеками и c лихорадочно горящими глазами, Кэйа отворяет дверь и исподлобья смотрит на Дилюка, как баран на новые ворота.

— Мм, это ты, — и решительно захлопывает дверь прямо перед его носом.

За это, впрочем, мгновенно становится стыдно; Кэйа вздыхает и, наступив на горло собственной гордости, отворяет дверь снова и смотрит на Дилюка тяжелым мрачным взглядом.

— Я не дам тебе войти, если ты пришел без вина.

Отредактировано Kaeya Alberich (2022-01-30 14:41)

+6

12

На лице Кэйи - секундный проблеск удивления, скользнувший тенью, и недовольство яркое, но такое же секундное, захлопнувшееся ловушкой в сознании Дилюка. И дверью прямо перед ним.

Вздох разбивается о деревянную поверхность, - хочется развернуться и уйти, получив столь холодное приветствие, но неподвижным Дилюк остается, словно бы незримыми цепями к порогу чужого дома прикован. Сложно припомнить, когда еще Кэйа был к нему столь гостеприимен. Невозможно выхватить в переплетении воспоминаний хотя бы одно-единственное мгновение, когда Кэйа был к нему так равнодушен.

Ничего удивительного в подобной реакции, вероятно, нет. В тот злосчастный день Дилюк сделал много, наговорил еще больше, хоть целостной картины событий в голове отыскать по-прежнему не смог. Слишком быстро нажитые грехи выставляют счета, по которым Рагнвиндр вынужден расплачиваться, - и проще было бы во стократ, если бы существовал способ решить все деньгами. Дилюк - народом провозглашенный магнат, которому избыточные финансы позволяют слепую расточительность, но в конкретном случае, стоя перед закрытой дверью, он чувствует себя не более, чем бедняком.

Кэйа, впрочем, свое решение стремительно меняет, и через некоторое время, показавшееся вечностью, под ноги уплывает волна теплого света, пущенная распахнувшейся вновь дверью.

Дилюк смотрит внимательно, детали мелкие, вроде щек алеющих или зрачков расширенных сверх меры, подмечает умело и вывод делает скоропостижный: Кэйа выглядит отвратительно. Не внешне, нет

[внешне Кэйа всегда - роскошь в мельчайших деталях, внеземной какой-то до невозможного, невообразимо притягательный и сумасшедше красивый]

но внутренне - слишком сильно.

Беспокойство ядом по артериям и венам, корни крепко пустив до самого дна души. Дилюк не способен держаться нейтральной стороны даже после-всего-случившегося, когда видит Кэйю в подобном состоянии, оттого шаг решительный вперед делает, вынуждает парня отстраниться в сторону и дверь за собой небрежным взмахом руки закрывает.

Дилюк не приносит вино, которое Кэйа так рьяно желает и без которого, кажется, жизни своей представить не может. Но Дилюк приносит слишком жадное, слишком жуткое чувство вины, не дающее покоя все те утомительно длинные дни, проведенные в безмолвном одиночестве. Впервые за долгое время оно тяготит и ломает, по нервам минорным маршем грохочет, требуя будто бы, чтобы Кэйа без приглашения, как то делает постоянно, вторгся в размеренные будни, превратив те в настоящую катастрофу.

- Ты болен? - на вопрос походящее слишком уж мало. Скорее, сухая констатация факта, и Дилюк шаг навстречу делает, расстояние сокращает до незначительного, чтобы через один короткий миг, пронизанный от края до края возросшим напряжением, тыльной стороной пальцев коснуться лба. Он ловит взгляд, ответный задерживает, ровно как и руку, касающуюся нестерпимо разгоряченной болезнью кожи - и вдруг события давних дней вскачь перед глазами, грохотом оглушительным в сознании, ловящем незаметно участившийся пульс: много лет, много событий и тревог, много печали, но Дилюк помнит, как рядом с братом, подхватившим воспаление легких после похода к озеру, сидел бессонными ночами, пропускал сквозь пальцы бирюзовые пряди и время от времени к лихорадочно горячему лбу губами прижимался.

Сейчас страшно хочется сделать то же самое, но Дилюку неуместным это кажется и предосудительным, ведь присутствию его Кэйя, по всей видимости, не рад настолько же, насколько и излишней заботе. 

- Где ты был?

И оставшееся на периферии сознания тяжелой недосказанностью: я жутко переживал.

Признаться в том, что еще и скучал невыносимо - рвать себя на составляющие.

Дилюк отнимает руку ото лба, но подушечками пальцев невзначай дотрагивается до челки, скрывающей правую сторону лица. Всего лишь мимолетное движение, всего лишь мимолетное прикосновение, в котором сакрального смысла таится слишком уж много, всего лишь...

- Я хотел с тобой поговорить.

О том случае, о той ночи, о тех словах, что никогда не должны были быть произнесены.

- Но с этим, вероятно, придется повременить. Пойдем, я сделаю тебе чай.

Отредактировано Diluc Ragnvindr (2022-02-05 11:31)

+5

13

Осторожное, настороженное прикосновение все равно, что заряд статического электричества – не сильно, не больно, но пробирает до самых костей – и неминуемо выливается в короткое замыкание. Кэйа, когда Дилюк прижимает пальцы ко лбу, невольно замирает – и все замирает в нем, кажется, даже сердце предательски останавливается. Все замирает не только внутри, но и снаружи, и ветер, завывавший свою заунывную мелодию на флейте водосточных труб, вдруг смолкает, птицы тоже. Целый мир исчезает, рассыпается, растворяется во мраке ночи, оставляя Кэйю наедине с Дилюком, с его теплыми ладонями и с беспокойными глазами. Кэйа смотрит прямо и ровно, долго – и взгляда отвести не может. Что ты со мной делаешь? Как ты это делаешь?

На мгновение – всего на мгновение – Кэйа переносится в далекое прошлое. Рядом с усадьбой четы Рагнвиндров дремало озеро, большое и круглое, удивительно чистое. Его окружали горы, как неприступные стражи, и густые темно-зеленые ели. Кэйа любил там бывать, Дилюк тоже. Однажды они отправились на рыбалку, и Кэйа поскользнулся на берегу, упал в воду. Утро было раннее, холодное и промозглое, поэтому мальчишка простудился и слег с воспалением легких. И единственным человеком, который не отходил от Кэйи ни на шаг, был Дилюк. Он точно так же – аккуратно и заботливо – прижимал пальцы ко лбу, тревожно смотрел в глаза и перебирал волосы.

О Кэйе никто и никогда не заботился так, как Дилюк.
Ни тогда, ни сейчас.

— Я… — голос предает, и Кэйа давится кашлем. Он сам отстраняется, делая шаг назад, и теперь смотрит на Дилюка с нескрываемым недоверием. Что ты делаешь? Не конкретно сейчас, а вообще. Откуда внезапные перемены в настроении? Еще месяц назад ты не замечал меня, предпочитал делать вид, что я тебе не брат, не друг и даже не товарищ, а сейчас… что изменилось? Все дело в том таинственном разломе? Что же такого он показал тебе, раз ты так быстро и резко изменил свое отношение?

Вопросов много – и ни одного ответа; раздражает. Кэйа фыркает в голос и разворачивается, но, прежде чем отправиться на кухню, заходит в спальню и сдергивает с кровати одеяло. Оно тонкое, но теплое – нагретое жаром тела – и в него приятно кутаться; Кэйа заворачивается в одеяло с головой и в таком виде плюхается на стул, что стоит возле обеденного стола. Дилюк возится с чаем, бренчит чайником и чашками, звенит ложками, и Кэйа против собственной воли залипает на его сильной спине. Приходится приложить немало усилий, чтобы отвести взгляд и ответить, что сахара в этом доме нет, ведь Кэйа отказался от сладкого два с половиной года назад.

Терпкий аромат трав медленно заволакивает кухню, неторопливо пробирается в остальные комнаты, и Кэйа вновь переносится в далекое-далекое прошлое. В усадьбе четы Рагнвиндров были слуги, много слуг, но Кэйа всегда просил заваривать чай Дилюка, аргументируя это тем, что чай у него особенный. Ничего особенного в его чае, конечно, не было, он был даже хуже, чем у слуг, но Кэйе нравилось наблюдать за процессом. Еще больше ему нравилось осознавать, что Дилюк делает это только для него.

И Кэйа не думал, не догадывался даже, что когда-нибудь Дилюк заварит ему чай снова, после всего, что между ними произошло. Горький, терпкий, слишком крепкий, откровенно невкусный – неважно, главное, что сделанный руками Дилюка. Для него, для Кэйи.

— У меня были дела. Я все-таки капитан Ордо Фавониус.

Собственным словам Кэйа старается придать важности, статности, да что там, напыщенности, – но предательски закашливается. Горло першит, жжется и отдается неприятным ознобом по всему телу. Вид у него, наверное, сейчас самый что ни на есть жалкий, думает Кэйа, и тяжело вздыхает. Ладони, что обхватывают высокую глиняную чашку с приготовленным горячим чаем, дрожат против воли хозяина.

— Итак, мое время на вес золота. Зачем ты пришел? Явно не для того, чтобы приготовить мне чай.

И следом с мягким укором:

— Еще и без вина.

Отредактировано Kaeya Alberich (2022-01-31 19:03)

+5

14

Дилюк твердо держать в руках меч не разучился, хоть практики в последнее время стало существенно меньше, но позабыл совсем, какого это - держать в руках нож, чтобы приготовить банальный завтрак, держать в руках чайник, чтобы трав и ягод в него насыпать в обусловленных рецептом пропорциях, держать в руках две кружки, одна из которых предназначена Кэйе.

Прямо как раньше.

Прямо как в воспоминаниях давних дней, сейчас кажущихся будто посторонними, принадлежащими кому-то другому, какому-то другому Дилюку, который не видел смерти собственного отца, не скрещивал меча с названным братом, яростью всепоглощающей не пылал с головы до пят и слов, пропитанных слишком откровенным презрением, никогда не говорил.

На сегодняшний день хорошего между ними осталось не так много: короткие фразы, равнодушные взгляды, - Дилюк ломает себя и собирает вновь каждый раз, когда видит Кэйю и помнит кошмарное «я - шпион»; против воли додумывает: «я здесь, чтобы рано или поздно разрушить все».

И почти никогда в глаза дольше мгновения не смотрит.

Это вошло в привычку, въелось в сознание, ядом пропитало все те моменты, что когда-то казались счастливыми, беззаботными, комфортными и поровну на двоих делившимися.

Это стало почти что неоспоримой константой, но сегодняшний вечер, незапланированный визит, болезненно бледное лицо Кэйи, всегда пышущего энергией и здоровьем титаническим...

                                                 Дилюк не находит существенно важных причин, чтобы оставить брата в столь изможденном состоянии, хотя эти попытки в заботу, по правде сказать - глупость самая настоящая.

Отыскать разумное объяснение собственным стремлениям - задача невыполнимая, но самоанализ Дилюк откладывает до лучших - будто таковые когда бы то ни было случатся, - времен. Поворот головы в миллиметрах к развалившемуся на стуле парню, что край одеяла, наброшенного на голову, едва ли не до переносицы натянуть умудрился.

«Зачем ты пришел?»

Потому что скучал?

Беспокоился?

Хотел увидеть тебя?

Дилюк не может сказать этого вслух. Что-то до нестерпимого дискомфорта сжимает тисками горло, не позволяя столь простым фразам обрести форму правдивой действительности, в которой набатом звенит приставка «слишком сильно». Слишком сильно скучал. Слишком сильно беспокоится. Слишком сильно хотел увидеть тебя.

Найти глупые отговорки, опоясать все слоями нескладной лжи, - Дилюк подавленно вздыхает. Не так он хочет завершить этот день. Не то он хочет сказать.

- Ты не появлялся в таверне. За тобой такое не водится.

Глоток из кружки горечью растекается по полости рта, камнем падает в пустой желудок. Дилюк морщится и собственноручно приготовленный напиток в сторону отставляет, взгляд устремляет к чужим рукам - дрожащим, словно бы от стужи невыносимой. Но Кэйа весь - морозная рябь, изящность в контроле Крио магии, и неловко думать, что холод способен ему навредить.

Видеть его таким почти что больно.

Дилюк с места сходит, шагом твердым расстояние незначительное сокращает и, не совсем отдавая себе отчета в действиях, останавливается точно между слегка расставленных в стороны ног. Отчета в словах своих, впрочем, он не отдает себе тоже, когда ладони теплые кладет поверх чужих и негромко - все же - признает:

- Я переживал, Кэйа, только и всего.

Дрожь чужая волнами, накатывающими и отступающими вновь, перебирается к его рукам, по предплечьям скользит плавно и растворяется где-то у солнечного сплетения. Дилюк позабытым эмоциям волю дает неосознанно, когда на Кэйю, явно шокированного столь честным признанием, смотрит с проблеском заботы.

- Ты мне не веришь, - мимолетной усмешкой, тронувшей линию рта.

Дилюк бы не поверил тоже - и это нормально в их нынешних отношениях, но вовсе не то сейчас имеет какое-либо значение.

Отредактировано Diluc Ragnvindr (2022-02-05 11:35)

+4

15

— Я появлялся в других тавернах. «Доля ангелов» – не единственное место в городе, где можно выпить.

Чтобы сохранить остатки достоинства Кэйа приосанивается и подбородок вскидывает, расправляет плечи и смотрит на Дилюка сверху вниз, находясь на две головы ниже его, – и мгновенно, как по солдатской команде, закашливается. Тонкое стеганое одеяло сползает с плеч и падает на пол; раздражает. Кэйа рассерженно поджимает губы и нагибается, подхватывает одеяло, а когда возвращается в исходное положение, то обнаруживает Дилюка так близко, что дыхание перехватывает. Он стоит рядом, меж их телами не больше пары сантиметров, и смотрит в глаза. Кэйа смотрит в ответ – и взгляда отвести не может. Каждый раз он попадается в эту чертову ловушку невыносимых алых глаз – и каждый раз не находит в себе сил вырваться из нее.

В стекло бьет озлобленный порыв холодного ветра – кажется, собирается буря – и Кэйа мелко вздрагивает от неожиданности. Он быстро отводит взгляд и теперь смотрит за окно, там стремительно чернеет, тяжелеет небо. Эта вынужденная заминка позволяет немного собраться с мыслями.   

Кэйа медленно отстраняется, потому что знает: если он не отстранится сейчас, то не отстранится никогда, и чем дольше он тянет – тем сложнее будет. Он, когда отдаляется и прижимается спиной к стене, снова смотрит в глаза, взгляд – долгий, внимательный, пристальный. И настороженный. Да что происходит в твоей голове, Дилюк? Почему ты столько лет делал вид, что мы не знакомы, а теперь идешь навстречу? Ты не замечал меня, избегал, игнорировал – а сейчас стоишь на моей кухне и делаешь этот отвратительный, горький и терпкий, чай.

Дилюк говорит, что переживал, и Кэйа усмехается в голос. Очень смешно, хорошая шутка, я оценил. Но когда Дилюк подается еще ближе, когда встает меж раздвинутых в стороны ног и накрывает ладонями ладони, становится вовсе не до смеха. Время словно останавливается, пространство рассыпается, и сердце, бившееся спокойно и ровно, замирает, чтобы в следующее мгновение разогнаться до бешеных скоростей, того гляди, раскрошит ребра в мелкие острые щепки. Под ложечкой сосет и дыхание перехватывает, черт, черт, черт, что же происходит?

Ах, да, он же болен, дело определенно в болезни, в чем же еще.

— Я тебе не верю, — с готовностью подтверждает Кэйа и скрещивает руки на груди – подсознательно обороняется, отводит голову в сторону и с деланой важностью прикрывает глаза. Но стоит оказаться в кромешном мраке, отказаться от зрения, и все остальные чувства обостряются до предела, особенно обоняние; Кэйа втягивает носом запах Дилюка – такой родной и любимый, но одновременно чужой, – и против собственной воли меняет гнев на милость; безжалостно сбитая спесь осыпается на пол невидимой пылью.

Кэйа еще борется сам с собой, с собственными мыслями и чувствами, с противоречиями, хоть и на последнем издыхании, – и неминуемо проигрывает. Все, что в нем есть, тянется к Дилюку, всегда тянулось, просто в детстве воспринималось иначе. Больше нет смысла лгать самому себе: отвратительный чай – самый вкусный, алые глаза – самые красивые, а запах вина, огня и свободы – самый родной.

— Ха-а, — протяжно выдыхает он и открывает глаза, поворачивает голову и снова смотрит на Дилюка прямо и ровно, но с мягким признанием поражения во взгляде; да, ты победил, ты всегда побеждал – что в детстве, что в юности, что сейчас. Ты победил, и я тебе верю.

— Я тебе верю.

И Кэйа, ведомый желанием, сжимает пальцами мягкие ярко-красные волосы, свисающие с плеча, и тянет на себя, заставляя их хозяина наклониться. Когда Дилюк это делает, Кэйа, затаив дыхание, прижимается к его губам в сухом коротком поцелуе. Это не поцелуй даже, а прикосновение – осторожное, настороженное, проверочное – но до помешательства желанное. Я так давно хотел это сделать; я всегда хотел это сделать.   

И шепчет прямиком в губы:

— У меня жар. А у тебя какое оправдание?

Отредактировано Kaeya Alberich (2022-02-01 15:37)

+5

16

Таверна в городе и правда не одна, но почему тогда исправно и будто бы выверено ты приходил каждый божий день именно в ту, где был я? Почему каждый вечер ты с грохотом распахивал дверь, не входил, а словно бы врывался порывом морозного ветра в помещение и место занимал за стойкой, тогда как столов свободных существовало в избытке?

Почему ты не признаешь, что визиты эти - грамотно спланированный ход?

Почему ты снова меня обманываешь?

В том, что Кэйа врет, сомнений никаких нет. Это давно вошло в привычку: подмечать детали непреднамеренно, распутывать клубок хорошо сотканной лжи, замаскированной под чистую монету настолько умело, что придраться порой и вывести на чистую воду - задача не самая простая. Дилюку не достает памяти и не хватает цифр, чтобы вспомнить и сосчитать то немыслимое количество раз, когда Кэйа врал, недоговаривал, скрывал правду по делу или шутки ради; но Дилюку хватит пальцев правой руки, чтобы сосчитать, сколько раз Кэйа был с ним действительно честен.

В тот самый вечер, когда истинная цель стала ужасающей явью, и под покрывалом проливного дождя Дилюк осознанно обнажил свой меч против единственного близкого человека. Они подрались, потому что вспыхнувшая, точно спичка, ярость - слепая и безотчетная - оказалась сильнее прочих чувств, а обида - крепче любых клятв, что Дилюк когда бы то ни было давал. Он оставил много ран физических, еще больше - душевных, а затем просто ушел. Не появлялся в Мондштадте больше года, не позволял себе думать о случившемся, запрещал себе вспоминать.

А когда вернулся - в нынешнем капитане Ордо Фавониус мальчишку худощавого, который вечерами украдкой пробирался в комнату и дремал безмятежно на его коленях, не узнал. Кэйа заметно вытянулся, стал немногим выше, чем сам Дилюк, приобрел стать, достойную аристократов, и в контроле Крио преуспел. Лед послушно танцевал в воздухе, соскальзывая с его рук, - это являло собой поистине впечатляющее зрелище.

Дилюк остыл, свыкся даже с перевернувшейся вверх ногами реальностью, в которой Кэйа - не его брат, но по-прежнему достаточно сил отыскать не мог, чтобы в глаза - в глаз, что не скрыт ни повязкой, ни челкой, - взглянуть дольше одного ничтожного мгновения.

А теперь, стоя на расстоянии меньшем, чем позволяет вытянутая рука, он смотрит пристально, внимательно, жадно. Насытиться близостью, восполнить образовавшиеся пустующие ниши, почувствовать, что в действительности Кэйа - все тот же юнец, отвагой пышущий невыносимо, но в прикосновениях нуждающийся, как и в далеком детстве.

Дилюк глаза прикрывает, чтобы перевести дух и в порядок мысли привести, но распахивает их судорожно, когда Кэйа на себя требовательно тянет; еще шире, когда сухие губы на собственных чувствует.

Дилюк давится вздохом, предплечьем упершись в стену над встрепанной слегка головой, - попытка не потерять равновесие. Зато рассудок, вероятно, теряет окончательно, стоит мысли нахальной в голове прочно закрепиться: не смей отстраняться.

- У меня брат - болван, - хотя за оправдание это, разумеется, вряд ли сгодится; хотя какие они, по правде сказать, братья.

Волна, скользнувшая вдоль позвоночника, кажется обжигающей. Кровь в венах закипает, точно Дилюк с Пиро магией переусердствовал, но это совсем другое. Это чистое, разгоряченное до предела, выжигающей дотла наслаждение - постыдное, но в то же время желанное до безумия.

Дилюк хочет убедить себя в том, что отстраниться необходимо, бросить, уйти, забыть, но ладонь свободная противоречиво нагло к щеке чужой тянется, пальцами едва цепляет тонкий шнурок повязки, уходящий под ухо.

Второй поцелуй - инициатива его личная. Раздвинуть языком губы, скользнуть по кромке нижних зубов, до острой нехватки кислорода продлить, чтобы все внутри болезненно сжалось, напомнив о том, что он все еще живой, что он все еще может чувствовать, что ему все еще может быть хорошо рядом с Кэйей.

Дилюк приоткрывает глаза, чтобы заметить, как в чужом - синева темнеет почти что до угольно-черного. И провалиться в свою личную бездну зверски хочется. Ладонь соскальзывает на шею со стороны затылка, после - ниже, чтобы высчитать несколько позвонков, ногтями короткими по коже скребнуть. Дилюк сопротивления не чувствует, оттого решительнее становится, коленом упирается в стул между ног Кэйи, через секунду - вперед на сантиметры ничтожные, чтобы надавить на пах и, одновременно с тем, напряжение в собственном почувствовать.

«У меня жар. А у тебя какое оправдание?», - так некстати.

Ему нет оправдания, но остатки трещащего по швам самообладания напоминают, что Кэйа болен, что все происходящее - неправильно, неверно, недопустимо. Во всяком случае, сейчас.

О том, что будет после, Дилюк предпочитает не думать.

- Хватит, - не столько Кэйе, сколько себе самому.

Отстраниться, разорвав поцелуй - сложно, но сделать это тем не менее приходится.

- У тебя жар, - напоминает. Он теперь уже обоюдный, но вызванный разными причинами.

- Поправляйся.

И следом:

- Я пойду.

+4

17

Ответный поцелуй неожиданный настолько же, насколько приятный; Кэйа, когда чувствует чужие губы на своих, с большим трудом душит тихий протяжный стон, бесстыдно рвущийся из груди. И в этом задавленном, затравленном мычании все: удивление, отрицание, торг и принятие, смирение и восторг, а следом – бесконечное, как тайны Тейвата, наслаждение. Кэйа бессознательно подается ближе, еще ближе и медленно приподнимается на стуле, обнимает Дилюка за шею, словно петлю набрасывает, и целует многим решительнее. От несмелости не остается и следа: Кэйа, дорвавшись до желанного, проталкивает язык в горячий влажный рот, оглаживает им десны и небо, задевает зубы и сплетается с чужим языком. Кэйа напирает, наседает и жмется грудью к груди, выгибается в пояснице и пропускает сквозь пальцы красные, как сам огонь, вихры, перебирает их и оттягивает. Дыхание сбивается, голова кружится, колени подкашиваются, черт, как хорошо, как приятно. А ведь они только целуются.

Дилюк давит, и Кэйа на негнущихся ногах валится обратно на стул, но рук не разжимает, утягивает за собой. Колено, упершееся в пах, сносит крышу окончательно и бесповоротно, и задушенный стон – тихий и хриплый, едва слышный – все же срывается с приоткрытых губ, разбивается о чужой рот. Кэйа предательски краснеет, мысленно уповая на то, что в тусклом свете кухонных свечей не видно его лица.

Ладно, у него же жар, если что, он спишет все именно на жар.
Вот только во всем виноват жар чужого тела.

Воздух меж ними стремительно нагревается и тяжелеет, почти что трещит по швам от нетерпеливого напряжения, как накаленное донельзя стекло, и Кэйа думает, что это напряжение самое лучшее, что случалось с ним в жизни.  Невыносимо хочется продолжения, прямо здесь и прямо сейчас, но Дилюк, черт бы его побрал, очень некстати прерывается и отстраняется. Кэйа наблюдает за ним из-под полуопущенных ресниц, взгляд у него плывет, как и он сам. Кэйа растрепанный и раскрасневшийся, разморенный и разомлевший, его грудь часто вздымается, белая рубашка безжалостно смята, а рот приоткрыт в немом ожидании продолжения.

Однако Дилюк продолжать не собирается, и громогласное «хватит» – прямое тому подтверждение. Кэйа хорошо знает брата, лучше, чем просто хорошо, поэтому понимает прекрасно, кому этот приказ адресован: в первую очередь – самому себе.

Проблема в том, что Кэйа с этим в корне не согласен.

Он провожает Дилюка демонстративно спокойным взглядом и медленно ведет языком по истерзанным губам, встает со стула и идет следом. В коридоре еще темнее – никто не догадался зажечь свечи – и только редкие вспышки молний, прорывающиеся сквозь кухню, нарушают кромешный мрак. Кэйа, когда Дилюк подходит к двери, подается ближе и жмется грудью к спине, пропускает руку под чужой рукой и огибает талию, забирается пальцами под рубаху и кладет ладонь на живот. Дилюк напрягается от прикосновения, и Кэйа тихо усмехается ему на ухо.

— И ты оставишь меня, больного и беспомощного, в тоскливом одиночестве?

Былое настроение – спокойное и одновременно напряженное – тает быстро, словно мороженое под знойным мондштадтским солнцем; Кэйа снова елейный и ласковый, кроткий и как будто послушный, но на самом деле – преследующий исключительно собственные цели. И глаза у него хитрющие, прямо как у лисы, завидевшей  курятник. Кэйа жмется губами к уху и горячо на него выдыхает, с самодовольным наслаждением наблюдая, как Дилюк напрягается – и как по белой коже разбегаются мурашки.

Этого хватает, чтобы быстро пересмотреть собственное поведение; Кэйа рывком разворачивает Дилюка к себе лицом, перехватывает его руки за запястья и вжимает их в дверь над головой. Он заглядывает в глаза напротив – а ты думал, я буду во всем тебе подчиняться? думал, буду плясать под твою дудку? – и сыто улыбается, ведет носом по носу, касается его кончика губами, трется подбородком о щеку.

Нравится осознание того, что Дилюк сейчас загнан в угол и даже не пытается вырваться.
Еще больше нравится то, что загнал его Кэйа.

— Ты никуда не пойдешь.

Кэйа без нажима оглаживает губами щеку, неторопливо спускается ниже и, оттянув пальцами освободившейся руки ворот белой рубашки, легко поддевает зубами кожу возле сонной артерии, ведет по ней языком.

— Ты же сам видишь, какая там погода.

Погода здесь, конечно, ни при чем.

Отредактировано Kaeya Alberich (2022-02-02 16:18)

+5

18

Дилюк убежден: покинуть личное пространство, покинуть пределы дома, сбежать от нахлынувшей волны безотчетного удовольствия - трусливо и жалко. Наплевать на бушующий за окном шторм-почти-что, наплевать на завывающий натужно ветер, наплевать на небо, вспыхивающее молниями, точно трещинами.

Наплевать.

Проблематика вращается вокруг стойкого ощущения ошибки, но Дилюк трусливо сбежать хочет даже от этого. Не решать, не копаться в причинах и следствиях, не смотреть Кэйе в чертов глаз. И основополагающей точкой в приступах неконтролируемого наслаждения: не зацикливаться.

Дилюк тяжестью собственных шагов давит задатки удовольствия. Уйти от Кэйи сейчас - потушить разросшийся до невообразимого пожар, потушить очаг возгорания под дождем проливным, звенящим по окнам, но в очаге том сгорают решимость и желание вновь остаться в одиночестве. Противоречиво, и Кэйа ситуации не исправляет ни на йоту, когда следом идет, когда приближается уверенно, когда позволяет почувствовать яростное отрицание действительности, трактующей условия побега.

Его отделяет всего лишь ничтожная дверь.

И к этой же двери через ничтожное мгновение его прижимает брат.

О каком побеге может идти речь, когда Кэйа в абсолют возводит все происходящее, прикосновениями ситуацию только усугубляет, стирая любые соглашения с самим собой едва ли не в пыль. Внутренний протест внешне выглядит наверняка забавно: послушное принятие в свое личное пространство [снова], взгляд из-под век полуопущенных и руки, всего лишь дернувшиеся в желании освободиться, но почти сразу же сжавшиеся в кулаки до впившихся в ладони ногтей, оставивших на коже следы-полумесяцы.

Вспыхнувшая на секунду молния бросает на лицо Кэйи несмелый свет, делает его каким-то потусторонним, загадочным невыносимо, притягательным жутко. Последовавший за ней грохот пускает по коже разряды, - или виной им губы, прижавшиеся к шее жадно? Дилюк помнит их самую первую встречу: гром агрессивно разбивает небо на осколки, дождь под плотной пеленой скрывает смазанные пейзажи, и Крепус в дом приводит невысокого, продрогшего до нитки мальчика, назвав его сыном. Кэйа боялся грозы, боялся окружающей обстановки, боялся будто бы всего на свете, но ни секунды - Дилюка. В тот день он пришел в его комнату впервые. И впервые попросил разрешения остаться рядом. «Ди», потонувшее на вдохе, и «Люк», прозвучавшее чуть громче, - только Кэйа называл его так с тех самых пор.

Только Кэйа ходил за ним по пятам.

Только с Кэйей он чувствовал себя сильным, смелым и способным на любые подвиги.

Ради Кэйи.

Дилюк сдается, и все противоречия осыпаются под ноги пеплом, когда освободившиеся руки соскальзывают на плечи, по лопаткам вниз спускаются и плотным кольцом смыкаются на пояснице. Он не уйдет. Не может уйти, хотя бушующая погода - сомнительная причина.

Они оба знают, что дело вовсе не в ней.

- Остановись, - с полуулыбкой.

Дилюк отталкивается от двери, не выпуская Кэйю из объятий, делает шаг вглубь дома. Один. Второй. Третий. В перерывах между ними успевает к губам прижаться - не поцелуй, но прикосновение желанное, будоражащее нестерпимо, бурю по венам пускающее подобно той, что за окном царит.

Они до кровати добираются, - Дилюк слишком давно не делил с братом одну постель, но чувство такое, будто пропасти между ними никогда не случалось. Будто он каждый вечер прижимал Кэйю к себе; будто каждое утро просыпался рядом, находя взлохмаченную голову на своей груди.

- Не распускай руки, - безобидным предостережением, когда они лежат на кровати - одноместной, неспособной с комфортом вместит двух взрослых парней, но это не тревожит ничуть.

Дилюк поддевает подбородок Кэйи согнутым указательным, вынуждает голову чуть приподнять и наклоняется, целует медленно, размеренно, почти что сладко. Безмолвное пожелание добрых снов, прежде чем они оба безмятежно уснут под грохочущей непогодой.

///

Утро выдается спокойным, словно бы никаких катаклизмов природы не происходило. О проливном дожде напоминают лишь лужи, отражающие первые лучи рассветного солнца.

Дилюк просыпается рано - по привычке. Выбраться из-под спящего брата тяжело, не разбудив, но возвращаться к делам требуется, потому выбор становится очевиден: подобрать рубашку, привести себя в порядок, приготовить для Кэйи лекарство и покинуть пределы дома прежде, чем улицы заполнятся жителями.

Их не должны видеть вместе.

Его, выходящим от брата ранним утром, не должны видеть.

Отредактировано Diluc Ragnvindr (2022-02-04 14:25)

+4

19

Дилюк на провокации ведется, как ребенок на конфеты, и остается рядом; Кэйа торжествует, ликует, празднует очередную маленькую победку, но ничем не выдает собственных эмоций. У него, когда Дилюк перестает сопротивляться и подается ближе, сердце переворачивается, делает крутое сальто и тяжелым камнем падает в пятки, а потом, окрыленное, опьяненное очередным прикосновением, возвращается в грудную клетку и медленно наполняется сытым теплом. Он весь сейчас сытый, хотя в последний раз ел вчера вечером, – и он хочет еще.

Это действительно похоже на долгожданный прием пищи: когда съел что-то вкусное, отчасти запретное, остановиться сложно, почти невозможно. И Кэйа не хочет останавливаться, просто не находит в себе сил: он льнет к сильной груди теснее, обнимает за плечи крепче, исступлённо путается пальцами в растрепанных волосах и жадно жмется губами к губам. Дилюк напирает, идет в сторону спальни, и Кэйе приходится слепо пятиться в надежде, что удастся избежать столкновений с мебелью или со стенами. Но даже боязнь врезаться во что-то спиной не может заставить его оторваться от этих ласковых поцелуев, покрывающих все лицо, от мягких прикосновений и от горячего дыхания. Дилюк даже дышит так, что ноги подкашиваются. Кэйа плывет в его теплых, крепких, надежных объятьях и впервые за долгое время чувствует себя в безопасности.

Он дома.

Во мраке ночи, изредка разрезаемой белесыми молниями, Дилюк выглядит особенно таинственно. Кэйа из-под полуопущенных ресниц наблюдает за тем, как он скидывает с себя сюртук – тот с глухим ударом падает на пол – и распускает волосы, снимает жилет, остается в одной черной рубашке. От вида такого Дилюка – домашнего, уютного – голодно сосет под ложечкой, и Кэйа понимает, что стоит оказаться им в одной постели, и поцелуев будет мало.

У Дилюка на этот счет совершенно другое мнение, и он осаживает Кэйю сразу, как только тот кладет ладонь на живот с безмолвным – и одновременно громким – требованием продолжения.

— Но я хочу тебя, — не унимается Кэйа. Он ловко переворачивается и взбирается верхом, наклоняется ниже, подается ближе и упирается руками по обе стороны от чужой головы, смотрит в глаза, но взгляд предательски съезжает на приоткрытые губы. Дыхание перехватывает, а сердце, кажется, сейчас просто-напросто выпрыгнет из груди; предвкушение растекается по венам сладким ядом и отравляет мозг. Кэйа не может думать ни о чем, кроме секса. Он столько времени ждал, тосковал, страдал – а теперь, наконец, добрался, дорвался; и он не хочет тратить ни секунды на никчемные торги с самим собой и с Дилюком. 

Планы Дилюка в корне отличаются от планов Кэйи, и это расстраивает в той же степени, в какой и раздражает. В собственном решении Дилюк непреклонен, и это не тот случай, когда все может решить безобидная хитрость. Кэйа знает брата хорошо, лучше, чем просто хорошо, и прекрасно понимает, что если Дилюк что-то заявляет вот с таким лицом, то переубедить его не получится.

Кэйа фыркает в голос и выпрямляется, оскорбленный подбородок вздергивает и голову в сторону отводит, руки на груди скрещивает и всем своим видом дает понять, что обиделся. В качестве наказания он, прежде чем упасть на место рядом, якобы случайно, но вполне осознанно, трется пахом о пах. С чужих губ срывается неодобрительный выдох, больше похожий на рык, и Кэйа довольно улыбается. Он, лежа совсем рядом, делает еще несколько попыток добиться своего, но засыпает быстрее, чем добивается.

*  *  *

Утро приходит, как всегда, невовремя и приводит с собой четырех верных всадников – лень, апатию, недосып, а сегодня еще и понимание, что Дилюк не собирается оставаться с Кэйей надолго. Он уже давно не в постели – гремит ложками и чашками на кухне. И сюртука его в спальне нет. Кэйа, впрочем, находится быстро, почти моментально придумывает план и принимает вид свой самый болезненный. Для пущей убедительности он тихо стонет себе под нос; Дилюк откликается не сразу, и Кэйа стонет чуть громче.

— Мне так плохо сегодня, ты не поверишь, как мне сегодня плохо. Такое ощущение, что я сейчас заживо сгорю.

  Это, конечно, неправда, Кэйю хоть сейчас в логово хиличурлов отправляй, но Дилюку об этом знать необязательно.

— Поухаживай за мной, а? Немножко.

Отредактировано Kaeya Alberich (2022-02-05 18:46)

+4

20

Вслед за венами скользит сомнение, когда терпкая горечь лечебных трав плавно растворяется в воде, как растворялись прошлым вечером соглашения, данные самому себе обо всем, что касается Кэйи.

Дилюк мажет взглядом по кухне - разбросанные то тут, то там свитки, фолианты с древними письменами, какая-то ерунда, не несущая в себе смысла, путается с важными документами и переданными орденом письмами, - и не находит ни единой причины, чтобы задержаться еще ненадолго. Противоречиво. Кэйа будет расстроен, если не обнаружит брата в постели, еще больше - если не обнаружит брата в пределах дома.

Оставить записку, ровным почерком вывести на оборванном клочке бумаги оправдание, сослаться на дела неотложные, коих в последние недели накопилось слишком много, чтобы расточительно игнорировать и беспечно отмахиваться. Дилюк может отыскать по меньшей мере десяток причин, чтобы уйти прямо сейчас, но одно-единственное желание остаться рвет на части, заставляет изнемогать от контрадикции почти болезненно.

В запасе порядка сорока минут, прежде чем на улицах появятся первые жители - сонные, нерасторопно по делам своим бредущие. Дилюк по привычке трет переносицу пальцами.

Что замышляет Кэйа, ведя себя так? Зверски хочется пробраться в его мысли, сильнее того хочется навести порядок в собственных, но получается скверно. Рядом с братом всегда - буйство красок и пылкие фразы в ответ на равнодушные взгляды, борьба бескровная, и никто из них не хочет выбрасывать в потяжелевший воздух белый флаг принятия поражения.

Вчера Дилюк самовольно поддался искушению, позволил себе слабость, разрешил себе насладиться забытыми чувствами, а сегодня терзается сомнениями так же яростно, как и дерется всегда.

За окном погода такая замечательная, но под настроение веселые блики утреннего солнца не подстраиваются. Дилюк выдыхает и воды в кружку доливает, едва не потеряв чувство меры. Залить здесь все кипятком, ошпарить руку, темными кляксами прямиком на брюки и вздохнуть разочарованно, - не таким должно быть это светлое утро.

Не такими должны быть его эмоции.

Не такое развитие в сторону примирения он себе представлял.

Кэйа что-то невнятно бормочет. Со стороны спальни до Дилюка долетают приглушенные признаки жизни - то ли стоны, то ли вздохи. Ничего нового, Кэйа всегда чем-то подобным промышлял, не находя аргументированной необходимости покидать постель ранним утром. Но Кэйа всегда с энтузиазмом воспринимал любые условия, если те были трактованы Дилюком.

Они давно не дети, но привычки искоренить - что-то на грани фантастики.

Как на грани фантастики и навыки актерские брата. Дилюк возвращается в комнату, глубокую скорбь по собственному здоровью на лице Кэйи обнаруживает, беспокойство справедливое чувствует. Не новое, скорее, хорошо забытое старое.

- Что не так?

Дилюк откровенно не понимает, когда тыльной стороной ладони, ровно как прошлым вечером, касается лба. Разительное отличие находится молниеносно: вчера Кэйа действительно пылал, жаром тела своего способен был составить здоровую конкуренцию любому очагу возгорания, а сегодня...

- Не прикидывайся, - подытоживает, неодобрительно поглядев на брата, сильнее прежнего состроившего лицо, будто вот-вот окажется при смерти.

Солнечные лучи пробираются в комнату настырно, путаются во взлохмаченных прядях, местами высветляя волосы едва ли не до аквамаринового. Дилюк замирает, не отнимая ото лба руки. Через секунду пальцами поддевает челку, пропускает мягкость эту невыносимую сквозь них, забирает чуть в сторону, чтобы следом к щеке соскользнуть, очертить подушечками указательного и большого линию нижней челюсти, подбородок поддеть.

Сухие губы, томные выдохи, взгляды хитрые, - ему следует уходить, но разве отыщется необходимая доля выдержки, чтобы наплевательски отнестись к просьбе, пусть пропитанной насквозь свойственной Кэйе манерой игры.

- Хорошо, - принятие.

- Останусь ненадолго, - согласие.

Дилюк привык пропускать через себя ложь брата, но сегодня она заметно отличается от всех прочих. Безобидная, не способная нанести вред окружающим, не способная нанести вред самому Кэйе, - это приемлемо.

- Мученика из себя прекрати строить, - на край постели присев. И не получается найти достаточно самообладания, когда в нескольких сантиметрах парень, сладко потянувшийся, обрадованно улыбнувшийся. Дилюк взглядом по шее ведет, к обнажившимся в вороте рубахи ключицам спускается, сглатывает застрявший в горле ком. Гулкие удары пульса повсеместно, когда наклониться хочется, тот же путь повторив губами - снова и снова.

- Позавтракаем вместе, - попыткой отвлечься. - после мне на винокурню вернуться придется.

+3

21

Беспокойная ладонь ложится на лоб, и Кэйа не сдерживается – тянет губы в едва заметной улыбке, чем выдает себя с потрохами, но не то, чтобы сильно расстраивается из-за этого. Он медленно поднимает глаза, смотрит на Дилюка из-под полуопущенных ресниц и понимает, что попался. Попался он, впрочем, давно; не попался даже, а крупно попал, угодил в ловушку и не имеет никакого желания из нее выбираться. Эта ловушка теплая, почти что горячая и надежная, бесконечно важная и нужная, любимая. Кэйа, продолжая кривить рот в довольной улыбке, безотчетно льнет к ладони и ласково, словно домашний кот, трется о нее щекой. Как же мне хорошо сейчас, ты даже не представляешь, как мне хорошо сейчас; так спокойно и безмятежно, так по-домашнему уютно. Я уже и позабыл, каково это, чувствовать себя дома. Оказывается, дом – это не четыре стены и не крыша над головой; дом – это даже не родной запах винокурни, на которой провел свои лучшие годы; дом – это ты, Дилюк, твои надежные руки, сильные плечи, растрепанные волосы и тревожные глаза.

— Я? Прикидываюсь? — с наигранным возмущением переспрашивает Кэйа и саркастично вскидывает брови, смотрит на Дилюка с мягким укором в синем взгляде – и только лукавая улыбка выдает его истинное настроение. Этой улыбкой он целиком и полностью признает собственное поражение: да, ты все правильно понял, я притворяюсь – и делаю это для только того, чтобы ты остался со мной. — Ни в коем случае я не прикидываюсь, вообще не понимаю, как ты мог обо мне подумать такое. Я действительно болен.

Но не простудой и даже не переутомлением,
а тобой.

Кэйа кладет свою ладонь поверх чужой ладони и легко сжимает ее пальцами, а потом касается губами и глядит на Дилюка исподлобья. Дилюк красивый, невыносимо красивый, настолько красивый, что взгляда оторвать невозможно, особенно сейчас, когда золотистые лучи восходящего солнца весело играют в его растрепанных волосах, оглаживают щеки и губы, лобзают ключицы. Кэйа наблюдает за беззаботными солнечными зайчиками с предельным вниманием, он очаровывается ими и одновременно раздражается. Почему они, а не я?

А когда Кэйа перехватывает ответный взгляд, то понимает: с завтраком придется повременить.

— Прости, Люк, — впервые за долгое время он разрешает себе это обращение, — но до вечера ты, похоже, отсюда не выйдешь, — и предусмотрительно не уточняет, до какого именно.

Кэйа обхватывает ладонью запястье и тянет его хозяина на себя, тянет решительно и безапелляционно, и делает это до тех пор, пока Дилюк не упирается коленом в постель. Кэйа подается вверх и вперед, ловко опоясывает предплечьем талию и заваливает Дилюка спиной на кровать, нависает над ним, упираясь руками по обе стороны от его плеч, и смотрит в глаза. Несколько долгих мгновений Кэйа не предпринимает никаких действий, просто любуется красивым лицом – подрагивающими длинными ресницами, приоткрытыми губами и едва вспыхнувшим румянцем на бледных щеках. Обычного любования становится мало, ничтожно мало, и Кэйа наклоняется, принимается покрывать ласковыми поцелуями все, до чего может дотянуться. Носом он путается в волосах, втягивает их запах; зубами оттягивает мочку уха, вбирает ее в рот; губами трется о щеки, о нос и о подбородок. Все еще мало. Кончиком языка Кэйа с нажимом проходится по линии рта, от одного уголка к другому, и спускается на сантиметр, исступлённо вылизывает кожу под нижней губой. Хочется всего его вылизать, обглодать, сожрать – и приходится прикладывать немало сил, чтобы сдержаться; это все ты со мной делаешь, Люк, ты доволен?

Дыхание сбивается – и оно, горячее, бешеное, безудержное – разбивается о чужие губы, когда Кэйа припадает к ним в долгом чувственном поцелуе. Язык по-хозяйски проталкивается в чужой влажный рот и самозабвенно вылизывает каждый его сантиметр, а ладонь забирается под рубашку, пальцы безболезненно царапают напряженный живот. Одежда здесь и сейчас явно лишняя, думает Кэйа, и медленно отстраняется, садится на бедрах и подтягивает Дилюка за плечи. Когда тот поднимается следом, Кэйа стягивает с него сюртук – и жилет с рубахой стягивает тоже. От вида обнаженного Дилюка голодно сосет под ложечкой и желудок сворачивается в тугой тяжелый ком, а крепкий твердый стояк выпирает сквозь брюки. Теперь мы оба обнажены, Люк, открыты перед друг другом, и нет смысла кривить душой: мы хотим друг друга взаимно.

— Люк, ты позволишь мне? — Кэйа толкает Дилюка на лопатки и жмется губами к соску, обводит его кончиком языка, втягивает в рот, а ладонью сдавливает член сквозь ткань брюк. — Я сделаю тебе хорошо, обещаю, просто позволь мне, — губами он ползет ниже, языком вырисовывает незамысловатые узоры возле линии штанов, прихватывает зубами кожу чуть ниже пупка, а пальцами наглаживает заметно затвердевший член. — Позволишь?

Кэйа знает, что торопит события, что впереди у них целый день, а следом – целая жизнь. Но он боится, что Дилюк передумает, заберет свои слова обратно и больше никогда не захочет быть вместе. Так бывало уже, тогда, в далекой прошлой жизни: Дилюк обещал быть рядом всегда, обещал идти рука об руку, защищать и оберегать, а потом отвернулся. И Кэйа боится повторения, поэтому здесь и сейчас хочет получить все и даже больше. Он хочет насытиться этим телом сполна, всегда хотел, и больше терпеть просто-напросто не может. Он сойдет с ума, свихнется, если придется ждать еще еще хоть мгновение.

Поэтому просто позволь мне, Люк.
И расслабься.

Отредактировано Kaeya Alberich (2022-02-06 15:33)

+4

22

Их стремления диаметрально противоположны: Дилюк уйти намеревается совсем скоро, ведь никто дела за него выполнить не сумеет, а Кэйа просит остаться, видом своим демонстрируя непоколебимую решимость. Ровно как и действиями, когда запястье перехватывает, вынудив податься ближе.

Дилюк поддается.

Просьбы брата - не константа неоспоримая, но что-то совершенно бессистемное и необъяснимое заставляет испытывать чрезмерно острое желание подстроиться под чужое настроение, шагнуть навстречу безотчетно и едва ли не самозабвенно.

Дилюк шагает.

Не шагает даже, а тянется вслед за рукой, что через мгновение дугой вокруг поясницы опоясывается и с нажимом давит. Оказаться под Кэйей спустя столько лет - непривычно. В последний раз нечто подобное случалось, когда они подростками еще были, навыки свои боевые оттачивали, стоя напротив друг друга со скрещенными под предзакатным солнцем мечами. После, как само собой разумеющееся - со смехом заливистым проваляться на пыльной земле в попытках взобраться сверху, подмяв под себя и безобидное превосходство продемонстрировав.

Дилюк уступал, позволяя Кэйе выигрывать негласный бой.

Кэйа седлал бедра и звонко хохотал.

Сейчас Кэйа седлает бедра, но серьезным остается, и Дилюк лихорадочно сглатывает, над собой чувствуя тяжесть чужого тела. Протесты всевозможные смазывает осознанное принятие действительности, в которой нет ни толики желания сопротивляться, пусть рациональные выводы и запрещают столь податливое поведение. Дилюк должен уйти, но единственная причина задержаться крепкими цепями сковывает нутро, пробираясь до мозга костей жгучим позывом сдаться во власть пленительного взгляда.

Первое спустя долгое время утро, которое Дилюк рад провести рядом с Кэйей. Первый спустя долгое время осмысленный повод подставиться под рябь коротких прикосновений, почти что жадно сминая тонкую ткань домашней рубахи на боках в попытках вынудить Кэйю прижаться теснее, словно бы того, что происходит, дьявольски мало.

Дилюк сглатывает снова.

Еще пару минут назад во рту пересыхало от безосновательного волнения, а сейчас под языком скапливается столько слюны, что приходится глотать ее снова и снова, пока губы Кэйи гуляют по часто вздрагивающему кадыку. Приятно до одури; с ума сойти - задача совершенно простая, ведь Кэйа настойчивостью своей будоражит до дрожи.   

Он даже опомниться не успевает, когда влажные губы накрывают его собственные. Горячо, пылко, - Кэйа не столько целует, сколько вылизывает полость рта, пока Дилюк постыдно признает поражение и давит в себе зачатки рвущегося из часто вздымающейся груди стона/выдоха.

Беспрепятственно позволить себя раздеть, послушно вернуться лопатками обратно на смятую постель, безвольно прогнуться в пояснице навстречу скользящим прикосновениям и окончательно потерять рассудок, когда твердеющий прямо на глазах член сквозь ткань накрывает ладонь.

Дилюк никогда не думал, что под Кэйей окажется именно в этом смысле.

Есть ли достойная причина сопротивляться?

Он не знает.

Кэйа завораживает. Сопротивляться ему не просто сложно. Сопротивляться ему - нереально. Когда язык по животу напрягшемуся скользит, когда губы задевают давно зарубцевавшиеся шрамы, будто бы высчитывая каждых из них, хранящий свои тайны.

- Кэйа, - на выдохе, пока руки на плечах сжимаются, под ворот рубахи пробираются беспрепятственно, сдвигая ткань, обнажая кожу. Дилюк приподнимается, чтобы избавить брата от одежды, - безмолвное согласие, окутанное решительным желанием попробовать.

Он садится, подтянув Кэйю к себе, совсем медленно стягивает неуместное тряпье, забытым оставшееся где-то у кровати. Скользнуть ладонями по смуглой коже, податься вперед и ключицы зацеловать до оставшейся россыпи отметин, - Дилюк рассудок все же теряет - окончательно и бесповоротно.

«Позволь» - нелепо, но от этой просьбы все внутри сжимается, пока сердце о грудную клетку лихо барабанит.

Без согласия Кэйа ничего делать не станет. Поистине рыцарское поведение, достойное капитана Ордо Фавониус. Дилюк улыбается в шею, носом поддевает мочку уха, за которым оставляет короткий поцелуй. Отстраняется, впрочем, почти сразу же, чтобы поглядеть в глаз, где разливается голодное желание обладать.

Дилюк с нажимом ведет языком по смуглой коже в районе сонной артерии, под которой пульс заходится судорожной дробью. Линией неровной по спине вдоль позвоночника едет ладонью, на поясницу давит, чтобы Кэйа теснее прижался, чтобы даже сквозь ткань почувствовать обоюдное возбуждение. Зубы сжимает на месте перехода шеи в плечо, сразу же зализывая красноватый след укуса.

- Можно, - влажно мазнув губами ключицу.

Дилюк проигрывает, но чувствует себя при этом невыносимо довольным.

+3

23

— Я сделаю так, что ты будешь за мной с матрасом ходить, — тихо, хрипло, горячо шепчет Кэйа на ухо и лукаво улыбается, жмется губами к сонной артерии. Она, словно бешеная, бьется под его тесными прикосновениями, отзывается и откликается, просит еще. Это сводит с ума – и Кэйа сходит с ума, кажется, еще никогда его не переполняло столько чувств одновременно, они пьянят похлеще «полуденной смерти», они дурманят и отупляют, льются через край. Нежности столько, что ею можно захлебнуться, и Кэйа захлебнулся бы, если бы не отдавал большую часть Дилюку. Все, что сейчас есть во мне, – все твое; забирай, бери, не оглядывайся.

Очень хочется все и сразу, целиком и полностью, окончательно и бесповоротно; приходится прикладывать немало сил, чтобы сдержаться. Кэйа на желает торопиться – он желает насладиться таким Дилюком сполна. Он все еще переживает, да что там, боится, что все это окажется очередной жестокой шуткой проклятого мироздания, что Дилюк однажды исчезнет, как это бывало раньше, не только из спальни, но и из жизни. Кэйа, наверное, просто сойдет с ума, если это случится.

— Иди сюда, — мягко шепчет Кэйа, — иди ко мне.

Он мягко, но настойчиво притягивает Дилюка, заставляя сесть, и накрывает губами губы. Долгий, глубокий, чувственный поцелуй совсем не трезвит, наоборот, пьянит еще хлеще, и даже кружится голова. Кэйа, пока размашисто лижет чужой язык, гладит предплечья и плечи, обводит пальцами старые и новые шрамы. Порой кажется, что Дилюк – один сплошной шрам, и это он, Кэйа, с ним сделал.

И от этого быть ласковее хочется еще сильнее.

Кэйа перебирает пальцами растрепанные красные волосы, сжимает их в кулак и тянет назад, разрывая поцелуй; он смотрит в глаза несколько мгновений, любуясь братом с нескрываемом алчностью. От одного его вида – распаленного, жадного, нетерпеливого – можно кончить. Губы у него ярко-красные, исцелованные; глаза блестящие, просящие; щеки румяные, смущенные.

Какой же ты красивый сейчас, Дилюк, и весь мой.

— Знаешь, от одной только мысли, что тебя кто-то еще, кроме меня, видел таким, — Кэйа большим пальцем медленно ведет по чужим приоткрытым губам, смазывая с них остатки слюны, и смотрит точно в глаза, — у меня едет крыша. Ты мой, Люк, только мой, я никому тебя не отдам и делиться не собираюсь, — и он роняет брата обратно на лопатки. Поцелуи – хаотичные, рваные, влажные – остаются на теле россыпью красных отметин: мое. Кэйа ласково зацеловывает низ живота, когда расстегивает брюки, боже, ну зачем они такие тесные, впрочем, кто бы говорил. Война со штанами продолжается еще немного, а потом Кэйа одним нетерпеливым движением отбрасывает их на пол и, больше не медля, накрывает горячим влажным ртом член.

Дилюк на тихом протяжном стоне выгибается в пояснице, бессловно – и одновременно оглушительно громко – прося еще, и Кэйа берет член на всю длину. Сочащаяся солоноватой смазкой головка упирается в самое горло, так, что глаза слезятся и рвотный рефлекс душит, но даже этого недостаточно, чтобы остановиться. Сейчас все, что есть в Кэйе, вращается вокруг одного единственного желания – доставить Дилюку как можно больше удовольствия. Чтобы он и дальше выгибался, стискивал пальцами простыни, дышал, стонал, просил еще.

Кэйа размашисто лижет член, едет языком от основания к головке и обратно, заглатывает его на всю длину, задерживается до нехватки кислорода и с влажным хлюпающим звуком выпускает; пока лижет – слепо тянется к прикроватной тумбочке, выдвигает самый нижний ящик и нашаривает в нем масло. Даже не спрашивай, откуда оно у меня, ответ тебе вряд ли понравится.

Масло с легким ароматом сесилий льется на пальцы, и Кэйя, не выпуская член изо рта, вводит указательный. Дилюк узкий, горячий, влажный и все так же сводящий с ума; наверное, ему неприятно, поэтому Кэйа и старается перекрыть все эти болезненные, странные, тяжелые ощущения минетом.

Дилюк закрывает рот ладонью, глушит рвущиеся из груди стоны, и Кэйа неодобрительно хмурится. Он отрывается от члена и, продолжая растягивать брата пальцами, подтягивается ближе, отрывает чужую руку ото рта и смотрит в глаза, хрипло шепчет в самые губы:

— Не делай так. Я хочу слышать твои стоны. Мне нравится слышать твои стоны.

Мягкий, тихий, вкрадчивый шепот разбивается о приоткрытый рот, который Кэйа мгновенно накрывает ласковым поцелуем, и в этом поцелуе он добавляет третий палец. Дилюк стонет громче, выгибается сильнее, жмется грудью к груди, и Кэйа понимает, что терпеть больше не может, его член вот-вот взорвется от перенапряжения; Кэйа так возбужден, что даже больно. Он отрывается от губ, поворачивает голову и тихо зовет брата по имени. Люк. Люклюклюклюк. А потом, раздвинув чужие ноги шире, плавно входит. Толкается головкой и замирает, смотрит в глаза напротив, оценивает состояние – и только после короткого кивка толкается глубже. И снова останавливается, давая возможность привыкнуть себе и ему – и, пока ждет, с нажимом оглаживает икры, бедра, живот, колени. Не выдерживает, впрочем, сам, и снова подается ниже, ближе и жмется губами к шее, оставляет на ней засосы, голодно кусает ключицы и входит на всю длину.

Отредактировано Kaeya Alberich (2022-02-09 18:18)

+4

24

Дилюк никак не может поверить, что все происходящее - реальность.

Отец шокирован был бы, узнай, в какие игры они сейчас играют. Всегда играли, просто в прошлом это ограничивалось безобидным баловством, беспечным шалопайством, безотчетным влечением друг к другу, никогда за рамки дозволенного не выходящим. Они были братьями, - и вели себя соответствующе. Они были близки, хоть обусловленной пресловутыми семейными отношениями черты никогда и не пересекали. Держались на расстоянии, но Дилюк тесно прижимал к себе дремлющего Кэйю и, перебирая пурпурно-синие пряди, тихо шептал истории о Селестии и чужих регионах, о царапающих небо горных вершинах и морях, беспокойно вздыхающих у края мира.

Сейчас Дилюк тесно прижимает к себе возбужденного до точки кипения, взвинченного до точки невозврата Кэйю и не может, даже если бы пожелал того очень сильно, отыскать вразумительных причин, чтобы осознанно этой близости пугаться. Она будто необходимая, ровно как и Кэйа; она будто долгожданная, ровно как и Кэйа; она пленительная настолько же, насколько пленителен взгляд Кэйи, то и дело соскальзывающий на приоткрытые губы, так быстро пересыхающие от частого, глубокого, порывистого дыхания.

Тело реагирует на каждое прикосновение, кровь в венах не просто горячится, - она перекипает, заставляя испытывать невыносимый жар. И ласковые ладони брата, что по каждому участку кожи с особой мягкостью гуляют, так кстати дарят прохладу, точно весь Кэйа - сосредоточие морозной вьюги, сотканной из угрюмых ветров Драконьего Хребта, спаянной из течений ледяных рек, собранной на кончиках пальцев витиеватыми узорами бескрайних сугробов.

«Ты мой, Люк, только мой, я никому тебя не отдам».

Сердце сжимается до боли почти что, дробит ребра остервенело, ведь Дилюк так сильно хочет поверить, что стремление Кэйи не ошибочно, что желание это не вращается вокруг лишь острого наслаждения, где слова - своеволие в каждом звуке - срываются с губ беспочвенно, а чувства - всего лишь реакция на сковывающее нутро удовольствие.

Вероятно, думать об этом сейчас - глупость.

Дилюк рвет себя на составляющие в попытке извлечь из признания ту искренность, о которой бредил все эти годы. Но отвлекается [ожидаемо], когда влажные, черт-бы-тебя-побрал-Кэйа, губы с низа живота соскальзывают на член, дрогнувший от столь откровенного прикосновения. Дилюк плотно стискивает зубы, давит стыдливо рвущийся наружу стон и вздохом жадно захлебывается, растерзанный этим противоречивым, но сладким удовольствием.

Дьявольски приятно.

Настолько, что перед глазами все плывет.

Где же ты этому научился, Кэйа, - хочется спросить, но выдавить из себя хоть слово - невыполнимая задача. Быть может, позже Дилюк попробует выяснить, правда, вряд ли смелости в том окажется достаточно, ведь знать об этот вовсе не хочется. Знать об этом - значит, безосновательно представить в воспаленном воображении, как чем-то подобным Кэйа занимался где-то в другом месте, с кем-то другим, кого, очевидно, в его постели никогда быть не должно было.

Дилюк прикусывает зубами тыльную сторону ладони, оставляя следы; приглушает стоны. Но тех и не требуется, чтобы убедить, насколько ему сейчас хорошо. Достаточно ощутить, как бедра он вскидывает навстречу движениям, заставляя опускаться ниже, как плавно толкается в узкое горло до хрипов, как сходит с ума, когда Кэйа пытается проглотить скопившуюся под языком слюну, отчего стенки плотнее обхватывают член.

Дилюку кажется, что кончить вот-вот можно только от этого.

Кэйа сейчас - алчность во всей своей красе, доходящая до бесконечности. Кэйа - сумасшедший, сумасшедший не в той степени, которая позволяет ему безрассудно бросаться в бой, не в той, с которой он покорно, пусть и не без возмущения, зарывается в бесчисленное количество бумаг, хоть и знает, что просидеть с ними придется до рассвета. Кэйа - сумасшедший в той степени, на которую согласие свое Дилюк дал некоторое время назад.

Он морщится и сдавленно охает, когда чувствует внутри себя палец. Даже губы, беспрерывно скользящие по члену, не становятся ощутимой причиной, чтобы оставить дискомфорт и мутный шлейф боли где-то на периферии сознания. Это неприятно, но Дилюк, гонимый переплетением эмоций, расслабиться старается. Быть снизу - так себе идея, пропитанная каким-то постыдным унижением против воли, но Кэйа делает абсолютно все, чтобы конечный результат с лихвой компенсировал всевозможные ожидания.

К пальцам, плавно скользящим внутри, он мало-мальски привыкает и даже смутные намеки на удовольствие ловит, но когда Кэйа шире ноги разводит и проталкивает головку, растягивая тугие стенки, боль возвращается, усилившись словно бы во стократ.

Дилюк судорожно глотает горячий воздух, невольно напрягается и пальцами сминает простынь. Моргает несколько раз, находя взглядом обеспокоенное - и красивое невероятно в этом беспокойстве, - лицо. Кивает едва заметно и Кэйю охотно принимает в объятия, царапнув ногтями по плечам, когда тот одним толчком заполняет его целиком.

Резкая, обжигающе острая боль разрядом по всему телу, - в глазах темнеет. Дилюк почти что лишается зрения, но вместе с тем все прочие чувства ощущает во множество раз сильнее. На ощупь отыскать губы, что секундой ранее плавными росчерками гуляли по шее, пальцами запутаться в волосах, неосознанно намотав несколько прядей на кулак, и хриплым шепотом дать понять, что Кэйа может продолжать.

Должен.

Обязан.

Дилюк больше не вжимается губами в тыльную сторону ладони в стремлении заглушить стоны. Дилюк глушит их поцелуем, языком опоясывает чужой язык, по кромке зубов проводит, поддевая совсем немного выпирающие клыки, и по внутренним сторонам щёк с нажимом проскальзывает, до болезненной нехватки кислорода не желая прерываться.

+3

25

Все, что происходит здесь и сейчас, в этой залитой беззаботным солнечным светом спальне, больше походит на сладкий сон, чем на явь, и Кэйа, ведомый этой мыслью, боится закрыть глаза даже на мгновение. Он переживает, что когда откроет их вновь, то все исчезнет, растворится быстро и болезненно – и красивая фикция разобьется о жестокую реальность, разлетится на мелкие острые осколки, и они, безжалостные, вонзятся под кожу и раздерут, разорвут все органы к чертовой матери, оставив после себя холодную звенящую пустоту. Кэйа переживает, что Дилюк снова вернется в свое привычное настроение – угрюмое, мрачное, безразличное – и отгородится, отвернется и больше никогда не подпустит к себе. Этот страх, холодеющий где-то под ребрами, заставляет Кэйю действовать еще нежнее, хотя нежнее, казалось бы, некуда.

Эта странная, тяжелая, болезненная нежность переполняет его всего, с ног до головы и дальше; если бы она не находила выхода в тесных прикосновениях, в горячих выдохах и в тихих стонах, то разорвала бы на куски. Кэйа отдает Дилюку всего себя – и берет не меньше.

— Все хорошо, — тихо приговаривает он на ухо и не двигается, — я ничего не сделаю без твоего разрешения.

Мазнув влажными губами по шее, Кэйа отстраняется на несколько сантиметров, и заглядывает в глаза. Какой же ты красивый сейчас, Дилюк, словами не передать, какой ты сейчас красивый. Кэйа залипает на длинных растрепанных волосах, что алым пламенем растекаются по истерзанным простыням, на блестящих в томном ожидании глазах и на приоткрытых губах. От такого Дилюка – открытого, обнаженного и бесконечно искреннего в собственной обнаженности – по венам расплывается что-то сытое и одновременно голодное. Хочется быть с ним предельно ласковым – и в то же время хочется выебать его так, чтобы неделю сидеть не мог.

Дилюк коротко кивает, и Кэйа, уткнувшись носом в сонную артерию, делает первый пробный толчок. Ответом служит тихий протяжный стон, и вызван он вовсе не наслаждением. Потерпи. Потерпипотерпипотерпи. Потерпи еще немного, Дилюк, и я сделаю тебе хорошо, обещаю.

Воздух в спальне нагревается, накаляется до предела, того гляди, стены расплавятся и поплывут; или это Кэйа, доведенный до сумасшествия, плавится и плывет. Он осыпает хаотичными поцелуями все, до чего может добраться: виски, лоб, нос, щеки, скулы, губы, ключицы. Он гладит волосы, путается в них, сжимает в кулак и оттягивает, заставляя Дилюка откинуть голову и посмотреть в глаза. Кэйа не выдерживает и первым разрывает зрительный контакт, чтобы вновь прильнуть к губам, скользнуть языком по полости рта, вылизать каждый его сантиметр. Он целует, целует, целует – и толкается бедрами вперед, на пробу двигаясь быстрее.

Это длится, кажется, целую вечность – или две вечности, или три. Кэйа действует так осторожно, так аккуратно, что сам это не верит. И он терпеливо ждет, когда Дилюк приноровится, хотя выдержка давно оглушительно трещит по швам, по вискам и по ребрам, требуя скорейшего продолжения.

Нет, Кэйа, конечно, знал, что плоть слаба, но даже не догадывался, что настолько.

Когда первый несмелый стон наслаждения срывается с исцелованных губ, Кэйа не выдерживает и кривит рот в довольной улыбке, которую ловко прячет в подставленной шее. Он медленно ведет языком по ключицам и отстраняется, упирается руками в кровать и, ласково поцеловав лоб, ускоряется. Кэйа выгибается в пояснице, меняя угол проникновения, и, когда Дилюк выгибается тоже, то вдруг понимает, что намного больше удовольствия он получает от ответной реакции.   

Кэйа всегда считал себя эгоистом, но с Дилюком быть эгоистом просто не получается.

Бессвязный шепот срывается с губ, разбивается о раскрасневшееся лицо; Кэйа несет всякую чепуху о том, какой Дилюк красивый, какой важный и нужный, бесконечно любимый, а потом отстраняется и давит на бедро, заставляя брата перевернуться на живот. Дилюк покорно переворачивается и – о пресвятые архонты – от этой покорности снова и снова едет крыша. Если бы кто сказал Кэйе еще месяц назад, что своенравный, волевой, бесстрастный Дилюк будет вот так стонать и извиваться под ним, под Кэей, то Кэйа рассмеялся бы в голос.

Но сейчас ему вовсе не до смеха.
   
Кэйа подается вперед, ближе и ниже, и путается губами в волосах, носом втягивает родной запах огня, вина и свободы. Рваной рябью поцелуев он покрывает плечи – и входит снова, теперь проще и легче. Почти сразу он ложится на брата, грудью жмется к спине, обнимает за шею, отплевывается от волос, чертчертчерт, как же много тебя, Дилюк, и как ничтожно мало.

Мир, слишком хрупкий для таких сильных чувств, осыпается бессмысленной пылью, когда Кэйа принимается ритмично двигать бедрами, буквально втрахивая брата в кровать. Теперь он не сдерживается – и Дилюку тоже не дает сдерживаться; стони, кричи, выгибайся, извивайся – все это мое, отдай, отдай все до капли, я жадный. Кэйа сдавливает пальцами руки, предплечья, бедра; он сжимает зубы на плечах, на шее, на лопатках; от его прикосновений остаются красные пятна. И он нарочно задевает членом то самое чувствительное место – так, чтобы Дилюка выгибало, выворачивало, почти подбрасывало; так, чтобы он сходил с ума вместе с Кэйей.

Отредактировано Kaeya Alberich (2022-03-07 23:22)

+4

26

Каждый поцелуй - глоток свежего воздуха, противоречивым недостатком кислорода выжигающий лёгкие изнутри.

Каждое прикосновение - хаотичный переплёт эмоций, тянущий на самое дно без возможности выбраться на поверхность, - в действительности Дилюк не уверен, что выбираться хочет. Он может сотни раз сопротивляться, среди тысяч и тысяч противоречий искать веские причины для своего иррационального поведения, но в сухом остатке так или иначе остаётся главное: каждый сдавленный выдох, разбивающийся о щёки и шею, о скулы и лоб - по меньшей мере смысл всей жизни.

Кэйа самым наглым образом, до безобразия сладким, пробирается в подкорку, тянется до самых потаённых глубин души и нитями, что не способны увидеть посторонние, тесно связывает две жизни. Прошлые нити, некогда яркие, пёстрые, невообразимо крепкие на первый взгляд, рассечены были одним лишь честным признанием, которого Дилюк не просил, о котором ведать ничего не желал.

Кэйа решил иначе.

Сейчас они словно бы возводят между собой новые мосты, и Дилюк невыносимо сильно хочет верить, что сжигать их больше не придётся. Обрасти вновь привязанностью максимальной, погрязнуть до нехватки воздуха в этом зыбком удовольствии, наслаждаться ото дня ко дню этим нестерпимым комфортом, которого последние годы так не хватало.

Дилюк жертвует всем - принципами, возложенными на алтарь бушующих эмоций, обещаниями, данными когда-то под проливным дождём, смешавшим кровь и грязь вместе с мечтами и надеждами, волей, содрогнувшейся под движениями Кэйи, ставшими в нём ощутимо решительнее.

Это невыносимо.

Невыносимо приятно.

Невыносимо горячо, несмотря на слабый налёт холода, окутывающий тело каждый раз, когда Кэйа отстраняется, чтобы толкнуться глубже, качнуть бёдрами в попытке сменить угол проникновения, задеть в очередной раз простату так, что Дилюку взвыть хочется в голос, готовый вот-вот охрипнуть.

Отчасти ему стыдно за столь откровенную слабость. Он бы краской залился ещё больше, если бы сил на то хватало. Но их достаёт лишь для того, чтобы дышать через раз, мять под собой простынь до костяшек побледневших, прятать стоны в предплечье, пока Кэйа где-то сверху покрывает жадными поцелуями каждый миллиметр тела, кусает до приятной боли основание шеи, заставляет выгибаться сильнее, когда член входит целиком, пульсируя внутри.

Кэйа темп увеличивает, и это - разряды электричества повсеместно, - сводит с ума. Дилюк даже в самых смелых фантазиях не давал себе вольности думать, что в какой-то момент Кэйа будет брать его так, выбивая из легких весь кислород, а из головы - все мысли о том, что происходящее - недопустимо, запретно, до невозможного постыдно.

Между их телами не существует места даже для сквозняка, пока Кэйа толчками резкими едва ли не вколачивается в Дилюка, отчего постель под ними оглушительно скрипит.

Достаточно ещё нескольких подобных движений, и всё тело сковывает судорога настолько крепкая, что даже стонам не удается сорваться с пересохших губ. Дилюк порывисто охает, ладонью по собственному члену всего лишь раз провести успевает прежде, чем длительный спазм сдавливает низ живота, следом волной невообразимого наслаждения растекаясь по всему телу, грохоча ударами участившегося сердцебиения по висками и оседая на простыни бледными пятнами спермы.

Возвращаться обратно в реальность - сложно. Более того, бессмысленно, ведь она не способна дать что-то более желанное и необходимое, чем Кэйа, продолжающий вбиваться в Дилюка всё теми же ритмичными толчками.

Он уводит назад руку, ладонью ведет по бедру брата, не особо заботясь о том, что та испачкана в его же собственной сперме, пальцами вжимается в кожу, грозя оставить на ней следы.

После он, разумеется, отыщет в себе силы, чтобы принять Кэйю в свои объятия, чтобы нерасторопными поцелуями покрыть раскрасневшееся лицо, смахнув кончиком носа задержавшиеся у виска влажные капли пота, чтобы прошептать какую-нибудь совершенно несвойственную ему чепуху прямиком в губы, а после вжаться лбом в плечо, на котором всё ещё остается россыпь оставленных ранее засосов.

Отредактировано Diluc Ragnvindr (2022-02-16 12:23)

+3

27

Это что-то животное, звериное, инстинктивное – оно не поддается контролю и забирает не только голову, но и тело; Кэйа не отдает себе отчета в действиях – все, что он может сейчас, это сжимать зубами обнаженные плечи, оставляя на них красные следы, накручивать волосы на кулак, заставляя откинуть голову назад, и ритмично двигать бедрами, вгоняя член до предела. Дилюк стонет под ним, извивается и выгибается, собственными действиями просит еще, подливает масла в огонь разгорающегося желания, и Кэйа горит, горит, горит, кажется, еще немного, и он действительно вспыхнет алым пламенем – таким же, как волосы брата, таким же, как его невыносимые, просто ужасные глаза.

Кэйа самозабвенно путается носом в растрепанной гриве, что растеклась огнем по истерзанным простыням, и настойчивые, назойливые красные пряди лезут в глаза и в рот; приходится от них отплевываться. Кэйа иступленно уходит губами на подставленную шею, жадно обсасывает кожу, оставляет на ней россыпь заметных засосов и с садистским удовольствием думает, как Дилюк будет прятать их от посторонних глаз. Кэйа не хочет, чтобы Дилюк скрывал отметины, ведь это наглядное доказательство принадлежности ему, Кэйе, но это ведь Дилюк, он всегда считал, что личная жизнь на то и личная, чтобы ее не афишировать.

Еще один глубокий толчок, и брата накрывает оргазмом – таким сильным, что осязаемым, Кэйа его собственной кожей чувствует. Так вот, значит, где твое слабое место, Дилюк, я запомню: в будущем пригодится. Кэйа заметно снижает темп, позволяя брату насладиться оргазмом сполна, и покрывает тесными поцелуями все, до чего может добраться: шею, плечи, лопатки, виски и щеки.

Ладонь, испачканная спермой, ложится на бедро, сжимает его до красных пятен, и Кэйа воспринимает это как разрешение продолжать. Он кривит рот в едва заметной улыбке, которую ловко прячет в подставленной шее, и тихо, хрипло, лукаво шепчет на самое ухо:

— Я еще не кончил, Люк. Ты не вылезешь из этой кровати до вечера, как я и обещал.

Или вылезешь, но только в том случае, если мне захочется взять тебя, например, возле подоконника, или нагнуть над обеденным столом. Голь на выдумку хитра, тебе ли не знать, брат.

Кэйа отстраняется, садится на коленях, и член выскальзывает из разгоряченного тела с пошлым, вульгарным хлюпаньем. Дилюк еще лежит на животе, собирается с силами и с мыслями, и Кэйа не теряет времени даром – он подается ближе, нагибается ниже и оставляет россыпь удивительно ласковых поцелуев вдоль позвоночника. Ямочки чуть выше бедер он прихватывает зубами – то же самое он делает с острыми лопатками, а ладонями сжимает ягодицы. Каждый шрам – старый и новый – он оглаживает языком, словно зализать пытается, как собака зализывает свои раны. Только здесь чужие, но от этого не менее болезненные, наоборот, они, давно зажившие, кровоточат особенно сильно где-то под ложечкой.

Ты мой, Дилюк, со всеми своими шрамами, со всеми своими демонами. Это все мое; не отдам, не отпущу и делиться не собираюсь. Была б моя воля – привязал бы к кровати – чтобы никто и никогда не смотрел, никто и никогда не слушал, никто не вожделел.

И чтобы тебя прекратили, наконец, короновать самым завидным холостяком этого города.

Кэйа падает на бок и подхватывает чужую ногу под коленом, поднимает ее и входит снова. Свободной рукой он обнимает брата за шею, прижимает к груди крепче, словно пытаясь впечатать в себя. Зубами Кэйа прихватывает мочку уха, вбирает ее в рот и начинает двигаться.

Все еще мало, мало, мало,
и одновременно с этим слишком много.

Противоречия раздирают в той же степени, в какой и заводят; Кэйа не отпускает Дилюка от себя, как и обещал, до самого вечера. В перерывах меж сексом он обнимает его, нежно целует – и в этих прикосновениях столько нежности, сколько Кэйа еще никогда не испытывал. Это все твое, брат, а ты – мой.

Отредактировано Kaeya Alberich (2022-02-13 16:39)

+4

28

Кэйа держит своё обещание и уйти не позволяет до самой поздней ночи. А ночью Дилюк, видя брата столь жаждущим и голодным в проявлении своих чувств, уходить не желает уже сам.

Наверное, он и не смог бы, даже если бы сильно захотел.

Кэйа не отпускает от себя ни на мгновение, словно бы пугается, что если выпустит из объятий хоть на секунду - всё пойдёт прахом, трещинами покроется безобразными, и момент единения долгожданный разобьётся подобно надеждам всем тем многочисленным, которые в прошлом они делили на двоих.

Дилюк не сопротивляется: как минимум - потому что сил на то не имеет никаких абсолютно, как максимум - не видит в том существенного смысла, ведь впервые за долгое время чувствует себя живым. Рядом с Кэйей, в котором мягкость и аккуратность тесно переплетается с каким-то животным, яростным, алчным желанием обладать. Это будоражит.

Дилюк не думает, что происходящее - нечто обречённо недолговечное.

Дилюк не думает о том, что будет после.

Дилюк может думать исключительно о горячих выдохах в собственную шею, о тесных прикосновениях, на которые тело охотно отзывается мелкой рябью безостановочных мурашек, о поцелуях глубоких и толчках, дарящих сумасшедшее удовольствие.

Кэйа - что-то о совершенно ином уровне противоречий. Кэйа - изящность и смертоносность в боях, - но у него невообразимо мягкое сердце. Особенно - это ни для кого не секрет давно уже - во всём, что касается Дилюка.

Злость хватает за шею удавкой от мыслей, что таким Кэйа может быть с кем-то другим.

Дилюк теснее прижимает его к себе, пальцами перебирает всклокоченные волосы, от подбородка к ключицам скользит влажными поцелуями, когда они, измотанные сексом в равной степени, засыпают. Шепчет совсем тихо, убаюкивает словами о том, что никогда больше не бросит, не оставит, не предаст.

Несколько следующих дней - бездонные океаны забытых эмоций, о которых они вспоминают вместе. Дилюк возвращается на винокурню, не считая нужным отчитываться о своих делах, разбирается с накопившейся работой и с замиранием сердца ждёт, зная: Кэйа не отыщет в себе сил, чтобы остаться в городе после службы; Кэйа растворится среди виноградника и, выждав терпеливо, проберётся в комнату беззвучно и ловко, не разбудив и не потревожив слуг.

Дилюк улыбается мягко, но со снисходительным укором, почувствовав сомкнувшиеся на животе ладони и услышав негромкий выдох у самого уха, следом за которым «соскучился зверски» звучит совершенно правильно и уместно.

Кэйа приходит каждый вечер, а наутро растворяется в предрассветной дымке прежде, чем появится риск быть замеченным. Никто не подозревает даже, что капитан Ордо Фавониус нежится в постели Дилюка; никто не догадывается, чем они в этой постели занимаются.

И жизнь новыми красками пестрит от этих невероятных эмоций.

И всё вроде бы хорошо, но...

Дилюк широко распахивает глаза, находя себя в своей же комнате, в своей же кровати, в обстановке привычной, - но что-то нестерпимо болезненное жжёт в области солнечного сплетения, когда взгляд цепляется за покоящуюся на талии руку. События последних дней походят на сладкий сон, а пробуждение в реальность жестокую возвращает, где картинки произошедшего смазываются, накладываются друг на друга и послевкусие горчащее оставляют.

Вот только Дилюк не спал.

Видеть Кэйю в своей постели, да ещё и обнажённым почти что... вроде бы правильно, но отчего-то злость накатывает разбушевавшимися волнами. Быть может, не на брата, а на самого себя, ведь ничего подобного случаться не должно было.

Дилюк отупело пялится на переплёт книги, забытой на прикроватной тумбе, будто бы отыскать в аметистовых буквах можно ответы на те вопросы, что покоя никак не дают. Как так случилось, что слабость он себе позволил, что искушению поддался и одним лишь коротким согласием перечеркнул абсолютно всё? Что послужило тому причиной? Почему он так ясно помнит каждое сказанное слово, каждое прикосновение, каждый поцелуй?

Почему сейчас всё это так тяготит?

Дилюк выскальзывает из-под Кэйи, не заботясь о перспективе того разбудить. Трёт ладонями лицо раскрасневшееся то ли от стыда, то ли от осознания. Очередной приступ злости накатывает грубо и взаправду. Дилюк рывком отбрасывает в сторону одеяло, вываливается из постели так, словно за ним гонятся собственные демоны.

Бессмысленное бешенство - не тот результат, к которому следовало бы стремиться. По нервам бьёт требование: прогони, избавься, не разрешай себе давать слабину.

Кэйа где-то справа, мычит что-то нечленораздельное, наверняка замешательством себя пронизывает от края до края, но Дилюк и этого не замечает, потому что не хочет замечать. Он подхватывает рубаху, на плечи в движении вернувшуюся, и из комнаты уходит, хлопнув дверью.

Выпить стакан воды, остудить пыл, найти ответы на грохочущее в сознании «п о ч е м у?». Бардак в голове, беспорядок в эмоциях, путаница самая настоящая в чувствах. Кэйа подобного не заслуживает, но разве может Дилюк что-то с этим сделать?

Прогони.

Избавься.

Не видеть Кэйю - значит, не терзать себя обидами, ставшими ещё более крепкими. Легко - это вырвать из груди лихорадочно бьющееся сердце. Сложно - забыть, насколько последние дни были нужными и желанными. Ещё сложнее - тонуть во всем этом без возможности поймать тонкую нить правды и сплести из неё прочный канат. Обижаться и винить, но всё равно любить Кэйю до дрожи - именно то, что стало неотъемлемой частью жизни, и Дилюк не знает, какой правды в том действительно больше. Ему страшно.

Страшнее осознавать, что переступить через себя и сделать вид, будто ничего не происходит, невозможно. Кэйа наверняка захочет объяснений, но тем не находится места в узком пространстве между паникой и тревогой.

Дилюк на непослушных ногах возвращается в комнату, смотрит.

- Ты можешь уйти? Прямо сейчас.

Голос - нечто настороженное и мрачное. Взгляд - отражение того же.

Дилюк до боли стискивает зубы, находя на лице Кэйи эмоции, которых видеть не хочет. Дилюк чувствует себя жалко и беспомощно, дьявольски паршиво, ведь собирается разрушить только-только устоявшийся покой. Снова.

+3

29

Все идет хорошо.
Или катится к чертям собачьим. Непонятно.

Эта странная, тяжелая, давящая двойственность решительно шагает по пятам, агрессивно дышит в лопатки, вздымает волосы на затылке, и Кэйа никак не может взять в толк, что не так. Он сейчас счастлив, так счастлив, что словами не передать; он наладил отношения с Дилюком, он вымолил прощения за содеянное, он влюбился в него снова – да так сильно, так ярко и громко, как еще никогда никого не любил. Кэйа думает о брате денно и нощно, двадцать четыре на семь, без перерывов на обед и на сон; он думает о нем на службе и на отдыхе, за распитием чая и вина – и чувствует себя безголовым четырнадцатилетним мальчишкой, который впервые познал вкус любви. И в этой окрыляющей, всепоглощающей, всепожирающей влюбленности он действительно счастлив. Но нервная тревога предательски липнет к коже каждый раз, когда Кэйа позволяет себе думать о счастье. А заслужил ли он быть счастливым? Что, если это только фикция? Что, если завтра он проснется, а Дилюк выгонит его не только из своей спальни, но и из своей жизни? Что, если?.. Что, если?.. Что, если?..

Опасения бьют по голове болезненным набатом.
Кэйе страшно. Он боится. Не за себя, не за него, а за них.

После той роковой ночи прошло немало времени – но не было и дня, чтобы Кэйа себя не винил. И он настолько притерся к этой вине, так с ней сроднился, сжился и свыкся, что не может избавиться от нее и по сей день. Она, словно медленный смертельный яд, забирается под одежду, заползает под кожу и отравляет голову. Кэйа каждый раз, когда видит Дилюка, его мягкий взгляд и слабую улыбку, никак не может абстрагироваться от мысли, что не заслужил всего этого. На месте Кэйи должен быть кто-то, кто не он. Это просто злая, безжалостная, беспощадная шутка судьбы, не иначе; это его наказание. Завтра он проснется, и Дилюк будет аккуратной украдкой улыбаться кому-то, кто не он.

Но завтра наступает, а Дилюк все еще рядом. Смотрит с мягким укором, когда Кэйа после службы по-хозяйски вваливается в «долю ангелов», слабо улыбается, когда Кэйа просит налить излюбленного вина, и прячет румянец за выпавшими из общей прически вихрами, когда Кэйа, улучив удачный момент, подается вперед, опирается локтями на стойку и принимается шептать на ухо всякие непотребства.

Дилюк краснеет, стесняется и смущается, осаживает одним только взглядом – но никогда не отказывает.

И Кэйа медленно, но верно начинает верить, что все это взаправду. Это не чья-то шутка, это не прикол и не розыгрыш; это Дилюк – его Дилюк, настоящий и искренний, но что самое важное – взаимный. Он не лжет, когда говорит, что любит.

Впервые в жизни Кэйа чувствует себя любимым.

И он, когда город родной город погружается в сонную дремоту, идет не домой, а на винокурню. Кэйа ловко перепрыгивает через ограды, пробирается сквозь виноградные лозы, шелестит густой темно-зеленой листвой, прячется от слуг – и особенно от зоркой Аделинды, и ныряет в окно, которое ведет прямиком в спальню брата. Оно всегда приглашающе открыто, и Кэйа знает: для него.

Сегодня он проделывает тот же путь и, когда перемахивает через подоконник, застает Дилюка за чтением очередной толстокожей книги. Тот поднимает взгляд, смотрит исподлобья с мягким укором, кривит губы в едва заметной улыбке – и Кэйе этого хватает, чтобы снова захлебнуться в бесконечной, как ночное небо над головой, нежности. Он медленно подходит ближе, опускается перед братом на корточки и кладет предплечья на колени, заглядывает в глаза – смотрит долго и внимательно, любуется; потом не выдерживает и подается вверх, жмется губами к губам. Кажется, Кэйа никогда не насытится этой болезненной близостью.

Чем больше он получает – тем больше хочет. Его жадность растет с каждым днем.

Тем страшнее посреди безмятежной ночи шипит и скалится злое «уходи». Кэйа, еще толком не проснувшийся, тяжело отрывает растрепанную голову от подушки и смотрит на брата, как баран на новые ворота. Смысл брошенных слов доходит не сразу; Кэйа сонный, он плохо понимает, что происходит. И все же он понимает – медленно, с огромным трудом. Что? Что ты сказал? Повтори.

— Дилюк?

Голос против воли хозяина ломается и надрывается; Кэйа лицом к лицу сталкивается не с братом даже, а со своим самым страшным кошмаром. Нет, нет, это неправда; это не может быть правдой, только не после всего, что между ними было. Нет, это неправда, неправда, неправда.

Это правда.

— Ты меня выгоняешь? Почему?

Мгновенно становится холодно, и это не тот холод, к которому Кэйа привык. Он сам холод в первой инстанции, он не должен мерзнуть, но он предательски мерзнет, его бьет крупная поломанная дрожь, а по коже бегут мерзкие мурашки. Ему бы закутаться, но не в одеяла, а в крепкие, сильные руки брата. Только они сейчас способны согреть. Но Дилюк смотрит так, что смертельный холод очередной волной накатывает, словно лавиной накрывает. И Кэйа чувствует себя еще хуже, его словно сбросили с высокой горы – или даже с неба – и разбили об острые оскалы камней. Он действительно разбит, растоптан.

— Что случилось?

Он нервно сбрасывает с себя одеяло, быстро вскакивает с кровати и подходит ближе, хватается за чужие плечи и встряхивает в попытке привести их хозяина в чувства. Но проблема в том, что Дилюк в чувствах, просто они не такие, какие хочет видеть в его глазах Кэйа.

Все повторяется точь-в-точь: ночь, боль, предательство, отвержение.

— Что, снова пропадешь на четыре года, а потом вернешься и будешь делать вид, что меня не знаешь?

Это какой-то защитный рефлекс, иначе Кэйа не понимает, почему смеется – нервно, надрывно, поломано. Он весь сейчас поломанный, изломанный – и это ты, Дилюк, со мной делаешь. Снова и снова, снова и снова.

— Какой же я болван, что поверил тебе. Да пошел ты, Люк.

Отредактировано Kaeya Alberich (2022-02-16 17:28)

+4

30

Безмятежное небо у самой кромки горизонта вспыхивает первыми несмелыми всполохами, пока внутри Дилюка всё стекленеет и с треском разбивается, рвётся, тяжелеет от невыносимого чувства беспомощности.

Неприятно.

Настолько неприятно, что взвыть хочется, но Дилюк остаётся безмолвным. От мыслей нестерпимо болит голова. От эмоций нестерпимо болит всё остальное. Они подобны лавине, что подминает под себя всё тело, безжалостно ломает кости, до неестественного выворачивает конечности и не обещает, что время поможет излечить раны. Физические - да, но происходящее - совершенно иной уровень, абсолютно другой этап, и эмоциональные травмы намерены кровоточить ещё очень и очень долго.

Но кошмарным в действительности является не это.

Кошмарным до дрожи является то, что прямо на глазах все эти душевные раны вновь раздирают на части Кэйю, а Дилюк ничего не может с этим поделать. Дилюк тенью стоит в нескольких шагах и не может решиться, чтобы сократить расстояние, чтобы взять свои слова назад и исправить ошибки, повторяющиеся вновь и вновь.

Кэйа делает шаг сам. Оказывается рядом, встряхивает и верить в происходящее отказывается. Ожидаемо.

Дилюк чувствует, как тяжёлым камнем в груди ворочается беспокойное сердце, но молчит, - дрожь разрядами по телу, и голова склоняется к груди в принятии. Да, Кэйа, ты услышал всё правильно, ты понял всё верно. Я снова прогоняю тебя, потому что что-то ужасное царапает изнутри, потому что слишком крепкой оказалась обида, слишком жутким оказалось отторжение, с которым жить мне довелось все эти годы.

Знаешь, что хуже всего?

Я нуждаюсь в тебе, я зависим от тебя, я люблю тебя, но этого не достаёт, чтобы избавиться от зарубцевавшихся шрамов.

Дилюк вновь поднимает голову, находит взгляд - и становится дьявольски больно. Чужой видимый глаз пронизан от края до края эмоциями, что подобны тем, которые примеряет на себя Дилюк, но разница очевидна: Кэйе во стократ хуже.

Видеть Кэйю таким - ненавидеть себя ещё больше.

Дилюк прошивает себя насквозь глупой надеждой: ну же, ты ведь можешь правильно истолковать мои тщетные попытки отстраниться, ты ведь способен отличить ложь от правды, ты ведь знаешь, что все эти дни, проведённые наедине, все слова и эмоции, что я щедро демонстрировал, были искренними.

Ты ведь можешь понимать меня без слов, всегда мог. 

Но сегодня не понял.

- Кэйа, - почему-то так походящее на далёкое «Кай». Дилюк называл его так, только он. Кэйа всегда сердился, когда пытался кто-то другой, но совсем тихо смеялся, возвращаясь в объятия после. Дилюк улыбался, крепче прижимая к себе, точно пытался воедино слиться, и негромко шептал слова о том, что Кэйа - дурной до невозможного. Они оба.

Неужели все закончится именно так?

Под покровом медленно отступающей ночи, разрушив только-только выстроившийся покой, стоя в комнате и глядя друг на друга одинаковым - но совершенно разным в то же время - взглядом. Презрение и неприятие. Горечь и боль.

Дилюк хочет уйти, сбежать трусливо, закрыться в себе, прямо как в тот раз. Не на четыре года, быть может, но на несколько дней. Расставить по полкам эмоции, навести порядок в чувствах, а после - поговорить. Не сгущать краски, а объясниться в надежде, что Кэйа всё-таки сможет понять. Сказать, что всё будет хорошо, и чтобы Кэйа вновь улыбнулся так же, как и раньше - доверчиво и ласково.

Дилюк терпеть себя не может за привычки и за своё стихийное настроение, когда дело касается брата. Он почти никогда не может его спрогнозировать; не может даже в те моменты, когда кажется, что всё в устойчивом порядке.

- Просто уйди.

Не просит, почти что молит.

Дай мне разобраться с этим, позволь мне отыскать верное решение. Я не хочу видеть тебя таким, не хочу знать, что здесь и сейчас делаю тебя уязвимым и разорванным в клочья своими же руками. Мне не достаёт сил, чтобы исправить ошибки, мне не хватит вечности, чтобы вымолить у тебя прощения, но пылкость характера грозит новыми травмами, и ты это знаешь лучше, чем кто бы то ни было другой.

Сейчас всё, что есть между ними, окрашивается алыми всполохами. Дилюк сжимает руку в кулак, и огонь, мягко облизавший пальцы, исчезает. Это не гнев в сторону Кэйи, совсем нет. Это всего лишь желание сгореть заживо, хотя и это не обещает долгожданного спокойствия.

Отредактировано Diluc Ragnvindr (2022-02-17 12:11)

+3


Вы здесь » horny jail crossover » фандомные эпизоды » едет башней мой вавилон


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно