horny jail crossover

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » horny jail crossover » фандомные эпизоды » я тебя короновал


я тебя короновал

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

дмитрий и феликс // — c. 1912, театр на литейном

https://i.ibb.co/ZJRwX1B/01.gif https://i.ibb.co/YL7kPtd/02-1.gif

а я тебя короновал и никому не отдавал
и как умел — так радовал, и целовал, целовал

[icon]https://i.ibb.co/nB6NdNF/dima.gif[/icon]

Отредактировано Dmitri Romanov (2022-05-09 17:12)

+1

2

[indent] В болезненных сумерках петербургских белых ночей, Николай приходит не слышным, незваным гостем. Скользит по паркету темным призраком в своем лучшем костюме, подходит близко-близко, так, что кожи касается холодок, словно верный камердинер Иван забыл затворить за собой дверь и сквозняк, друг подобных ошибок, тут же принялся наводить свои порядки.
[indent] - Здравствуй... , - разговор с ним похож на сумасшествие, полуночный бред, когда в самый темный и страшный час границы миров настолько тонки, что с людьми заговаривают духи. Волосы Николая аккуратно уложены, тонкие, кажущиеся серебристой паутиной в бледном свете, льющемся из окна, а глаза, очерченные падающими тенями, похожи на впадины оголенного черепа, - ты пришел за мной?
[indent] Губы Феликса трогает тонкая улыбка, когда он протягивает руку, чтобы коснуться предплечья брата. Бесплотный на вид, под кончиками пальцев он ощущается мраморной статуей и Юсупов отшатывается назад, натыкаясь на круглый столик у самого окна. Под звон разбитого фарфора и не менее звонкий — совсем как при жизни — смех Николая, князь просыпается.
[indent] Бледные полосы первых солнечных лучей пробиваются сквозь тяжелую ткань гардин и морок рассеивается, отступая перед разгорающимся днем.
[indent] Очередное 22 июня Феликс встречал в огромном доме вместе с призраком, всегда готовым почудить.
[indent] «Иногда мне кажется, что я схожу с ума, как и моя мать».
[indent] Когда Дмитрий отплывал из России, что-то неумолимо рвалось за ним, хоть увидеться они так и не успели. Прощания, пусть и недолгие, отдавали чем-то ультимативным, да и тянущее ощущение, что город, пусть и оставшийся прежним, безнадежно пустел Феликсу не нравилось.
[indent] «Мой дорогой друг, совсем скоро свидимся вновь».
[indent] Письма великий князь слал настолько часто, насколько позволяли обстоятельства и каждое Юсупов перечитывал не по одному разу, стараясь уловить интонации Дмитрия. В эти краткие мгновения, наедине с ровными строчками на белом листе, ему казалось, что они ведут настоящий диалог.
[indent] - И как Лондон?
[indent] - Привычней с каждым днем. А ты? Все так же рвешься в главные роли на подмостки театра войны?
[indent] - Так даже на вторые не берут!
[indent] В мыслях Митин голос звучал бархатным и уставшим.  Не таким, каким его помнил Феликс по Архангельскому или царскосельским летним вечерам, когда они оба, еще подростки, впервые распробовали на вкус что значит дружба. Но таким, каким услышал в Крыму, куда великий князь приехал после смерти Николая. Он тогда поступил в военную школу и офицерская форма сидела на нем так плотно и четко, будто вторая кожа, и вся его фигура казалась вырезанной из красного дерева.
[indent] Феликсу нравилась четкая выверенность каждого обманчиво мягкого движения Дмитрия, его профиль, словно с камеи и то, как резко он контрастировал с окружавшим экзальтированным хаосом. Нравилось то, как он, закинув ногу на ногу, брал в руки гитару и негромко напевал: «и этой дивной ночью, когда кругом все спит, не дремлет мое сердце, оно сильней стучит». Тонкие, ловкие пальцы касались струн, рождая свою магию, и Феликс любовался правильным греческим профилем друга, казалось, украдкой, а на самом деле смотрел во все глаза.
[indent] Смотреть на него было больно. Форма крала второго близкого человека.
[indent] Стоя на перроне, Дмитрий улыбался чуть застенчиво, щурясь от лучей солнца и каждая эта улыбка удивляла Феликса вновь и вновь. Как разительно менялось лицо великого князя, когда с него спадали тени венценосных предков и вновь появлялся мальчишка, немного неловкий, но жутко смешливый, совершенно не по-княжески хохочущий над каждой успешной проделкой Юсупова.
[indent] Он не помнил, улыбался ли Дмитрий так же кому-нибудь, кроме него.
[indent] «Мой милый Дмитрий, вернулся из Оксфорда и все кажется ужасно нескладным, непривычным и почти чужим».
[indent] После возвращения из Англии, где каждый день был наполнен если не смыслом, то полу-смыслом, все последние месяцы Феликс откровенно скучал.
[indent] Громких театральных премьер не было, не считая мартовской «Бабочки» Фокина, где на сцене порхала Кшесинская, и позже Юсупов с упоением шкодливого ребенка писал Дмитрию о том, что в царской ложе присутствовал его дражайший дядя.
[indent] Впрочем, писать письма Феликс ненавидел настолько, что временами переписывал чужие, лишь бы отбыть обязательную повинность, да забыть. С Дмитрием сама идея о подобном казалась кощунством. С Дмитрием все мысленные диалоги, такие простые и понятные, выливаясь в письменной форме, застывали корявыми фразами. Скрепя сердце, Юсупов заставлял себя писать дальше.
[indent] «Как отчаянно хочу увидеть тебя. И как тягостно осознавать, что детали нашей последней встречи со временем стерлись из моей памяти, оставив лишь бледные тени. Ты пишешь, что вернешься вскоре, а я считаю дни и, не зная конечной точки, делаю это механически, как другие считают овец перед сном. Мы не виделись с той осени в Крыму и воспоминания о времени, проведенном в Кореизе, до сих пор кажутся мне тяжелыми и прекрасными одновременно.
[indent] Ты в Стокгольме и, должно быть, это письмо не попадет в твои руки, разминувшись в дороге — оно и к лучшему. Возможно, не будь переживания мои столь сильными, а кошмары настолько явными, я не стал бы писать тебе, зная, что вскоре ты вернешься в Петербург и я  смогу обнять тебя. Столько лет прошло, а я до сих пор обращаюсь к тебе в мыслях, разговаривая, будто мы лицом к лицу. Так проще. Ты один всегда понимал меня.»
[indent] Письмо выходило торопливым, нескладным, да ко всему прочему слишком личным. Слова никак не желали выстраиваться в стройную линию холеных фраз, наскакивали друг на друга, превращаясь в бессвязную кашу.
[indent] Не шло.
[indent] «Узнал бы ты меня спустя столько лет, милый друг?»
[indent] Вздохнув, Феликс комкает несчастный лист и метким броском отправляет в камин.
[indent] Ловкие языки огня лижут белую бумагу, пряча все те откровения, что могли бы стать чужим достоянием — почта великого князя вскрывалась, да и отправлять посыльного в Стокгольм было дурной идеей, ведь что если Дмитрий успел отбыть в Россию? Мысль о том, что письмо прочтет Мария показалась ужасной.
[indent] Дмитрий и впрямь вернулся в один из июльских вечеров, окутанный таинственной славой «олимпийца» и это слово, этот титул потянулся за ним, словно шлейф дорогих парижских духов. Он отмахивался от него, как от назойливой мухи — казалось, что после возвращения досады в нем было куда больше, чем гордости.
[indent] Как и с письмами у Феликса, с Олимпиадой у Дмитрия, очевидно, не шло.
[indent] Письмо, подписанное аккуратным почерком великого князя, не заставило себя долго ждать. Абсолютно русское, без единого намека на шведский путь и, отвечая на него, Феликс позволяет себе добавить давно не использованной капризности тщеславного ребенка: «в Царское не поеду, возвращайся в Петербург».

[icon]https://i.ibb.co/wrcxB03/fifi.gif[/icon]

Отредактировано Felix Yusupov (2022-09-08 00:33)

+1

3

Однажды, ещё в библиотеке в Ильинском, Дмитрий вычитал в громоздкой, запылившейся энциклопедии про кочевые племена. Мигрирующие от места к месту, вынужденные адаптироваться к новым условиям, они перемещались по свету целыми кланами, неся на плечах весь свой нехитрый скарб. «Мы с тобой тоже кочевники», — сказал он Марише тогда, ведь слово «оседлость» совсем не вписывалось в их привычный уклад. Никакого родного очага, лишь сплошные пристанища.

Многое неизбежно менялось вокруг них — декорации, окружение, но были и привязанности — такие глубокие, разорвать которые не удалось и течению времени. Одной из этих констант для Дмитрия оставалась сестра. Понятия «дом» и «семья» для него беспрестанно сопрягались исключительно с ней, где бы и под чьим попечительством они не пребывали.

Проводя досуг у Юсуповых в Архангельском, Дмитрий невольно замечал, как близки Феликс и Николай, и их чуткие отношения напоминали ему о собственной крепкой связи с Марией. Это редкий дар — иметь рядом того, кто тебя понимает. Бывало, они с ней не спали по ночам, делясь впечатлениями, накопленными за день, сокровенными думами и тайнами; поддерживали друг друга в минуты скорби и вместе заливисто смеялись, когда были по-настоящему счастливы. Дмитрий по-прежнему мог излить Марии душу и, сорвавшись к ней за тридевять земель, порывисто обнять. Для Феликса же, увы, с некоторых пор такая возможность была безвозвратно утрачена.

Новость о том, что старший из сыновей Юсуповых получил смертельное ранение на дуэли подобно Пушкину, потрясла его. Дмитрию тогда ещё было невдомёк, каково это — так пылко желать кого-то, чтобы храбро отстаивать своё право на любовь с оружием в руке и даже погибнуть за неё. В обществе шли пересуды, но увлекаясь пустым спором, то скандализируя, то романтизируя произошедшее, все забывали о главном: о безутешной матери, убитой горем, и о брате, оплакивающем брата.

Дмитрий не понаслышке знал, что значило терять близких людей. Сначала отец, будучи в добром здравии и трезвом рассудке, покинул их с Марией, выменяв, как ценный старый серебряник, на счастье в другой семье, другой стране. Детская обида была столь сильна, что меньше боли причиняла мысль о том, что Павел Александрович умер. С годами боль притупилась, обида сменилась тоской по дорогому и отныне такому далёкому человеку. Затем неспокойный девятьсот пятый стал роковым в судьбе ещё одного великого князя из рода Романовых, и Дмитрий с Марией опять осиротели. Он до сих пор помнит, как въяве, чудовищную картину той трагедии: кровавое крещендо чужой жестокости на полотне из свежевыпавшего снега, посреди которого — хрупкая и белая от ужаса, как Полудница, Элла, со стальным мужеством лично складывающая на носилки то, что осталось от загубленного эсеровской бомбой Сергея Александровича.

Романов видел, как страдает Феликс, как поблекли от усталости и слёз серо-голубые глаза, в которых прежде горела искра — яркая и манящая, за которой Дмитрий был готов идти попятам до конца. В Кореизе он старался чаще бывать рядом, превозмогая подорванное тяжело перенесённой корью здоровье — ради Феликса хотелось быть сильным вопреки всем обстоятельствам. Нет, великий князь никогда не смог бы заменить ему погребённого ныне под сенью «Ангела молитвы» Николая, он и не пытался, но стать новой опорой, надёжным плечом — пообещал. Больше не мальчик в матроске, но молодой кавалергард, теперь способный защитить тех, кто ему важен - он всё ещё намеревался сдержать своё слово.

Учёба в военном училище и служба в полку никогда не давалась Романову легко — подводил слабый от рождения иммунитет, но ему хватало твёрдости духа и упрямства, чтобы не сворачивать с намеченного пути. Обращаясь к опыту прошлого и находя в истории подходящие примеры, Дмитрий, освободившись ненадолго от очередной муштры, урывками — и стараясь как можно разборчивее — писал Феликсу: «я слышал, что в юности Суворов тоже был подвержен различным хворям, но это не помешало ему стать великим полководцем, не проигравшим ни одного боя».

Пусть он был не самым дюжим в эскадроне, зато способным, и прекрасно держался в седле. Театр военных действий всегда манил его, и Дмитрий желал окунуться в его реалии не в тесных рамках сухой теории, а на практике, умоляя Ники отпустить его в Ливию. Николай же, очевидно, принял решение как покровитель, а не как государь, и в своём Высочайшем дозволении Дмитрию безапелляционно отказал.

«Не передать, как я раздосадован. Я надеялся в полной мере проявить себя», — от огорчения он так нервничает, что второпях смазывает не успевающие схватиться на бумаге чернила. Строчки выходят размашистыми и неровными, а буквы — острыми, и кажется, что если провести по ним пальцами, то запросто можно пораниться. Не привычно аккуратное письмо, а горячечная записка сумасшедшего, но он считает своим долгом выразить доброму другу накипевшее от столь вопиющей несправедливости возмущение.

«Не сомневаюсь, Митя, что наш милостивый и досточтимый Император ещё непременно благословит тебя на заслуженные свершения, а пока я низменно радуюсь тому, что его волею ты не подвергнешь себя напрасному риску», — ответит Феликс, всё равно что глядев в воду.

И пусть на итало-турецкий фронт Дмитрий не отправился, его уже ждала Швеция. Мария, сосватанная Эллой принцу Вильгельму, безмерно радовалась их воссоединению и, отринув княжескую скромность, шумно болела за брата на Олимпийских играх. Великий князь старался, как мог, но его преданный, разволновавшийся вдруг не к месту конь подвёл своего наездника. Медалей они так и не выиграли, и похвастаться в очередном письме Феликсу было нечем. Одно утешало: Дмитрий возвращался в Россию, и они, наконец, встретятся.

[indent]
В кои-то веки приезд в Петроград вызывает у него приятный трепет: неужто кто-то здесь по-настоящему его ждёт. Когда их с Марией пути разошлись, весь его устой рухнул. Дмитрий скучал и страдал от вынужденного одиночества, меланхолия медленно, но верно снедала его. Раньше казалось, что с сестрой они будут неразлучны до самой смерти, однако многие из их детских иллюзий беспощадно разбились о суровый быт. Не было больше и тёплых вечеров в Ильинском и Архангельском, но остались чувства, и переписка с Феликсом — в качестве панацеи.

После казарм Юсуповский на Мойке выглядит особенно помпезным, в нём всё под стать его элегантным хозяевам. Феликс упоминал, что душевное состояние Зинаиды оставляло желать лучшего, но внешне она, замечает Дмитрий, будто та же, что прежде: изящная и тонкая, как керамическая статуэтка, и он с почтением целует её ладони, что некогда с материнской нежностью касались его.

«Лондонский денди» Феликс смотрит пытливо и чуть лукаво, почти вгоняет великого князя в краску, и Романов улыбается, неловко оправляя сидящую по фигуре форму. Он не сомневается — они узнали бы друг друга и через полстолетия, невзирая на слишком очевидные перемены. Сердце пропускает удар-другой, и в этот волнительный момент Дмитрий ощущает себя заворожённым: из симпатичного юноши Юсупов оформился в настоящего породистого красавца, в облике которого гармонично сошлись черты обоих его родителей. Взгляд Романова неприлично долгий, и, спохватившись, он рассеянно моргает. Нужно сказать хоть что-то, но оказывается, что писать гораздо проще.

Осознание придёт к нему немногим позже, но факт останется фактом:

[indent] этим летом великий князь — неожиданно для себя — впервые влюбился.

[indent]
Дмитрий заезжает за Феликсом в шесть, как оговорено, и, прижавшись бедром к своему стальному бельгийскому аргамаку, неторопливо выкуривает сигарету — предупреждён, что князь Юсупов, граф Сумароков-Эльстон со всем присущим ему аристократизмом к выходу в свет готовится чересчур обстоятельно.

Он не бывал в театре бог весть сколько, пропустил все нашумевшие премьеры и в целом отстал от бурной вечерней жизни, но Феликс грозится окунуть его в богему с головой, начиная с эпатажной сцены на Литейном. Романов вскользь ловит себя на мысли, что позволил бы ему что угодно.

Успев поздороваться с Зинаидой и выпить чай, в половине седьмого он поглядывает на часы с лёгким беспокойством. Ей богу, даже Маришины сборы не столь утомительны.

Мягко постучав в покои Феликса, Дмитрий выжидающе замирает за дверью.

[indent] — Феликс Феликсович, мы опоздаем, если не поторопишься.

[icon]https://i.ibb.co/nB6NdNF/dima.gif[/icon]

Отредактировано Dmitri Romanov (2022-05-09 17:11)

+1

4

Осень наступала неумолимо. В отличие от затянутого первыми сентябрьскими дождями и стремительно возвращавшего себе серые краски Петербурга, Крым не спешил открывать осени свои двери, оставаясь таким же теплым и благоухающим розами, как летом.
Депрессия плохо лечилась смурными пейзажами за окнами, а потому Феликс, пересилив собственное отчаяние, принял одно из первых, пожалуй, ответственных решений не только за себя, но и за матушку, безапелляционно заявив, что завтра же они отправляются в Кореиз.
Сборы были похожи на побег с тонущего корабля, а капитаном, выровнявшим положение, как ни странно, стала Елизавета Федоровна, изъявившая желание отправиться вместе с ними.

Из Симферополя берут повозку и, вот так, втроем, трясутся до самой усадьбы под палящим солнцем, словно самые настоящие кочевники.
[indent] — Когда я подхожу к ней, - тихо и доверительно сообщает Феликс Елизавете Федоровне, сидящей рядом с ним в ландо, - она, временами, называет меня Николаем, - тонкий шлейф цветочных духов великой княгини приятно щекочет ноздри и, неосознанно, Юсупов подается чуть ближе, шепча едва не на самое ухо Эллы и бросая вороватый взгляд на матушку. Зинаида сидела напротив, отгородившись от крымского солнца маленьким зонтом и, будто завороженная, следила за плавно сменяющимся пейзажем. Эти места напоминали французский Лазурный берег, но были суровей, за счет чего, очевидно, полюбились сильнее. Сосны до самой кромки воды, да скалистые горы... а самую высокую из них, Ай-Петри, отец однажды подарил матушке на день рождение. Повозка мягко покачивалась на поворотах, от чего пара выбившихся из прически прядей забавно падали на красивое лицо княгини, и Феликс едва не задыхался от всей своей невысказанной нежности к ней.

Со смертью Николая многие вещи ушли в небытие.
«День барана» - бессмысленный праздник, который осенью так любил устраивать отец, был одной из них. По саду среди мраморных нимф и наяд бродили козы и овцы, спустившиеся с кокозских гор, а гости фланировали меж ними от столика к столику, от угощения к угощению и ждали сюрприза, которого так ни разу и не было. Разъезжаясь по своим имениям, никто так и не мог сказать — зачем приезжал?
На краткий миг Феликс думает о том, что можно было бы созвать их вновь — хотя бы жителей близлежащей деревеньки, чьи плоские крыши-террасы и белые стены аккуратных татарских домиков уже виднелись вдалеке. Мысль, едва рожденная, умирает, утонув в тоске прекрасных матушкиных глаз.
Это будет не праздник. Это будут поминки.
Каждый из пришедших выразит свое сочувствие и тогда — Феликс легонько сжимает тонкие пальцы Зинаиды в своей ладони, чуть виновато улыбаясь ей — тогда все то, что задумывалось как лечение, превратится для них в пытку.

Серокаменный дом встречал так, словно в последний раз они были здесь вчера и на секунду кажется, что сейчас створки дверей отворятся и по ступеням сбежит Николай, легкий, как мальчишка. Утащит в очередное безумное путешествие и, взяв корзинки, полные фруктов и снеди, они сбегут на побережье, оседлав низкорослых татарских лошадок, чтобы после, наплававшись всласть, съесть все под шум прибоя.
Двери и впрямь открываются — медленно, как во сне — и они оба, Феликс и Зинаида, замирают, будто ждут кого-то, чтобы не без толики разочарования увидеть управляющего.

Райская жизнь среди цветов, плодовых деревьев и виноградников наскучивает так быстро, что хочется бежать.
[indent] — В Петербург, в Москву, хоть к черту на рога!, — горячечно сообщает Юсупов Елизавете Федоровне. Она, как и всегда, сама невозмутимость и ангельская простота. Улыбается едва заметно, так что князь чувствует подвох.
Подвох прибывает утром следующего дня, когда разбуженный стуком в дверь он слышит высокопарное: его Императорское Высочество, великий князь Дмитрий Павлович, мол де, без письма и предупреждения изволил посетить Кореиз.
Собираясь впопыхах, Феликс вспоминает вчерашнюю улыбку Елизаветы Федоровны и неведомая сила тянет уголки собственных губ вверх.

[indent] — Здравствуй, ― Дмитрий сам на себя не похож и Юсупов порывисто обнимает его, ощущая под ладонями острые, как у птицы, лопатки.
Как бы то ни было, но под уютной крышей кореизского дома они проводят следующие две недели.

В то время, как Элла присматривала за Зинаидой, Дмитрий взял на себя роль ангела-хранителя для Феликса, хотя и сам нуждался в заботе. Когда они, вдвоем, сидели на берегу, от острого взгляда Юсупова не скрылась ни болезненная худоба, ни темные круги под глазами. Со стойкостью оловянного солдатика, оставшегося в одиночестве в строю, Митя молчал в ответ на все расспросы, но отголоски серьезной болезни преследовали его в сиюминутных головокружениях и слабости, что становились особенно острыми по ночам.
[indent] — Не спишь?
Феликс пробирается к нему в покои так же, как когда-то, ведомый бессонницей, забирался к Николаю, и сравнение это сегодня, на удивление, не причиняет боль.
Митя бледный, словно призрак, приподнимается с постели и в какой-то миг Юсупову кажется, что он — прекрасная нежить, как брат в тех снах, что приходили аккурат после смертельной дуэли. Он ежится и, не найдя решения лучше, ныряет под одеяло, молча ложась Романову под бок, прижимаясь лбом к плечу.
Объятие это похоже на теплое вино с пряностями — оба засыпают, словно убитые, а утром Дмитрий просит: «не делай так больше».

С тех пор проходит четыре года. Обещание, данное Митей в Кореизе, все еще между ними, связывая крепче прочих клятв. Они разъезжаются по разным городам, а когда встречаются вновь, то кажется, что расставания не было.
Феликс стоит на верхней ступени и чувствует, как перехватывает дыхание от сиюминутного осознания, что о н  здесь. Дмитрий элегантным жестом протягивает Зинаиде руку и она с мягкой улыбкой кладет свою ладонь в его.
В этот момент Юсупов понимает, что никого не любит сильнее, чем их двоих.

— А помнишь того управляющего в нашем имении?
— Тот старый, как мир, и странный, как все твои идеи?
— Я бы, скорее, назвал их прогрессивными.
— Ты неисправим.

Дмитрий, пунктуальный как английская королева, прибывает ровно в шесть, как и было оговорено. Феликс отмахивается от Ивана, запирая перед носом своего верного камердинера дверь, и возвращается к шкафу, задумчиво кусая нижнюю губу.
Сумасбродство требовало выхода.
«Я не смогу заменить тебе брата» говорил Дмитрий.
«Я буду с тобой рядом».
«Твои странные идеи».
Хмыкнув, словно приняв решение, Феликс открывает створки.

Когда-то давно Николай смеха ради предложил ему переодеться женщиной и эта шалость имела успех ровно до тех пор, пока о проказе не узнал отец. Возможно, его гнев и не был настолько ужасен, как сохранила память, но к своим играм оба брата с тех пор охладели.
Что двигало Феликсом сейчас он не знал. Возможно, это было сродни горячке, что мучила матушку. А может — Юсупов, не донеся кисть до лица, замирает, глядя на свое отражение  — может, ему просто нравились те взгляды, что бросал на него великий князь.
Женщине куда проще принимать знаки внимания от влиятельного мужчины.

Мягкий стук в дверь вырывает его из мыслей, заставляя сердце забиться чуть быстрее не то от испуга, не то от предвкушения и, чтобы страх не перерос азарт, Феликс порывисто открывает дверь и не находит ничего лучше, как протянуть Дмитрию руку, затянутую в перчатку.
[indent] — Ну же, князь, даме принято подавать руку.

[icon]https://i.ibb.co/wrcxB03/fifi.gif[/icon]

Отредактировано Felix Yusupov (2022-05-09 19:04)

+1


Вы здесь » horny jail crossover » фандомные эпизоды » я тебя короновал


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно