horny jail crossover

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » horny jail crossover » фандомные эпизоды » сердце — не сталь, а жаль


сердце — не сталь, а жаль

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

дмитрий и феликс // — c. 1916 [сеттинг «караморы»]

https://i.ibb.co/fQr4JVd/yusya01.gif https://i.ibb.co/BNvND8g/dimarom.gif

зачем тебе я?
зачем тебе яд во мне?
он же нас убивает.

Отредактировано Dmitri Romanov (2022-05-12 19:08)

+1

2

В Белосельских-Белозерских много места для его одиночества. Кариатиды, подпирающие высокие потолки с мученическими гримасами взирают на него — как Дмитрию кажется — осуждающе. Он бы помог им освободиться от тяжёлой ноши, но ведь он и себе помочь не в состоянии.

В отсутствие Феликса дворец, доставшийся великому князю в наследство от Сергея Александровича и Елизаветы Фёдоровны, пустой и холодный, и всякая деталь ранит Романова воспоминаниями: вся мебель, вся посуда, вся живопись, купленная ими вместе. Дмитрий надеялся, что они поселятся здесь вдвоём, и плотно зашторившись от шумного Невского, будут коротать вечера наедине ото всех, воображая, будто мира за стенами не существует. Да и кому бы он был нужен, когда у них имелся свой собственный, обезопасивший их — хотя бы на считанные часы — от общественного неодобрения и обязательств; где они делали друг с другом всё, чего желали.

Он нынче часто навещает Эллу, особенно когда, как он думает, сбивается с пути и сомневается, как поступить; беседы с ней успокаивают, приводят хаотичные мысли Дмитрия в порядок.

[indent] — Отчего люди порицают тех, кто любит иначе? — он с трудом глотает колючий ком, раздирающий горло. Вопрос больше риторический, он не ждёт, что ответ великой княгини будет исчерпывающим. — Разве так велит Бог, перед которым мы равны, и который создавал нас по своему образу и подобию?

«Нет», — Элла качает головой, не отвлекаясь от пяльцев. — «В людях, что судят, Бога нет, и настоящая любовь им неведома. Их умы ограничены надуманными предписаниями, а в сердца свои они не впустили ничего, кроме напрасного гнева и зависти».

[indent] — Ники настаивает на нашей с Ольгой помолвке. Мы с ней будем глубоко несчастливы.

Дмитрий может быть хоть трижды великим князем, но его положение не даёт ему лишних привилегий или легитимного права выбора. Великокняжеские браки всегда продиктованы политикой, в них нет места чувствам, а если всё же пойти у них на поводу и бросить вызов в лицо Императору, твоё имя безжалостно вычеркнут со страниц истории. Его родной отец до сих пор расплачивается за совершённую им ошибку. Стоило ли оно того? Разве он теперь признается.

[indent] — Я не смогу быть ей достойным мужем, не смогу любить её так, как она того заслуживает.

Скромная и спокойная, Ольга Николаевна стремилась к уединению, предпочитая общению книги, и находила Дмитрия легкомысленным — она единственная никогда не смеялась над его шутками. Они были настолько разными, что пропасть между ними ощущалась, как нечто осязаемое. Брак стал бы для них необходимой, но невыносимой условностью. Тем камнем, который из года в год они, выбиваясь из сил и проникаясь взаимной ненавистью, толкали бы в гору, точно Сизиф.

Елизавета тяжело вздыхает, приоткрывает тонкие губы, будто намереваясь что-то сказать, но не торопится. Её молчание — красноречивее любых слов; Дмитрий догадывается, что следующее её изречение хоть и будет справедливым, но ему не понравится.

«У Юсупова впереди — целая вечность, мой мальчик, у тебя — нет. Продолжит ли он быть рядом, когда ты потеряешь для него всякую привлекательность?».

Романов горько усмехается. Он никогда прежде не спрашивал себя об этом. Мысль об этом теперь не давала ему покоя, разрасталась внутри него злокачественной опухолью. Феликс будет жить, даже когда от Дмитрия ничего, кроме праха, не останется. Феликс сможет жить дальше, без него. А Дмитрий? Дмитрий — жалкий раб своей привязанности и заложник собственной верности. Идея того, что Юсупов полюбит кого-то ещё, причиняет ему почти что физические страдания.

Для чего тогда вообще это безнадёжное, бесцельное существование, в котором Дмитрий не принадлежит себе? Элла спешно ему возражает: «Смысл господень заложен во всём. Просто есть вещи, которые мы постигаем не сразу».

С Феликсом они это не обсуждают. Речи о том, чтобы подать в Комитет прошение по соответствующей форме и занять одну с ним бессмертную нишу, тоже не идёт вовсе — Николай этого не позволит, да и обращённых, какими бы титулами и родословными они не обладали, всё равно считают видом второсортным. Дмитрий, погрязший в своей душевной сумятице, позорно забывает, что есть вещи важнее, чем личное благополучие. Например, благополучие государственное, и клятвы, принесённые Империи под присягой. Между ним и Феликсом теперь ещё и Первая мировая. Он собирается на фронт, осознавая, что их с Юсуповым потери, в случае чего, в этой войне будут неравнозначными.

«Я тебя дождусь», — горячо обещает Феликс, его глаза полны все той же — надолго ли? — любви, которую Дмитрий различает и в полутьме. В постели они обнажённые — и телами, и душами, оттого данные сейчас обеты — едва ли не священные. Конечно, он дождётся, для Феликса время не играет значительной роли.

В Восточной Пруссии Дмитрий на бессознательной деструктивной волне, захлестнувшей его целиком, рискует собой, бросая себя в горящие точки. От оглушительных залпов орудий и криков звенит в ушах, запах дыма въедается в кожу, и мертвечиной воняет так, что желудок завязывается в тугой узел. Где чужая кровь, а где его — в грязи так или иначе не разобрать. Романов надеется, что, если суждено, хотя бы погибнет героем — лучше умереть молодым среди боевых товарищей.

Когда он возвращается домой, на форме красуется орден Святого Георгия. На поле брани, может, он и преуспел, а вот с Феликсом у них больше не ладится.

Феликс весь в новых заботах: ярлык эксцентричного прожигателя семейного состояния морально устарел, он пробует себя в образе эффектного властолюбца. Дмитрия его притязания воодушевляют мало: он и без того — нехотя — чересчур вовлечён в политику; Юсупов был последней отдушиной великого князя, находясь за пределами подковёрных интриг. Новое окружение графа Сумарокова-Эльстона, впрочем, воодушевляет Романова ещё меньше. Дашков не стесняется выражать Дмитрию свою крайнюю антипатию, дерзко нарушает личные границы Юсупова, будто бы претендует на что-то, но это лишь откровенно забавляет последнего.

[indent] — Вы, Феликс Феликсович, помню, обещали ждать, и, полагаю, граф Дашков облегчил Вам томительное ожидание? — Дмитрий унижен и оскорблён, а потому не может сдержаться. Или не хочет. Да это и не важно. Обиды в нём столько, сколько воды в Неве в половодье — того гляди выйдет из берегов.

«Вы, Дмитрий Павлович, не в себе», — Феликс вспыхивает как спичка.

Надо же, наконец замечает.

[indent] — Странно слышать это от того, кто перебарщивает с кокаином.

В запале они бросают друг в друга первые попавшиеся под руку предметы, кощунственно бьют китайский фарфор, но особенно Юсупова задевает запущенная в него Романовым декоративная подушка — та самая, с вышитым на ней портретом французского бульдога. Феликс скалит на Дмитрия клыки, а Дмитрий хватается за палаш. Серебряный клинок опасно бликует, стоит ему предупредительно занести над ним оружие: веришь, Юсупов, убью тебя, если придётся.

Оба замирают, как восковые фигуры в гротескном антураже, когда грохают настежь распахнутые шквальным вихрем ставни, и сверкает молния. За окном подходящая раздору непогода: ливневый дождь отрывисто колошматит в стёкла так, словно кто-то швыряет в них горстями мелкие камни. Дмитрию, если честно, вдруг становится страшно: что с ними сталось? Что с ними будет дальше?

За яростной ссорой следует такое же бурное примирение, но что-то между ними бесповоротно ломается, даёт трещину. Романов чувствует, как она расползается, и это приводит его в отчаяние.

«Ты его душишь своей ревностью», — Элла как всегда проницательна и каким-то неведомым — неужто с божьей воли? — образом видит душу Дмитрия насквозь. Вслух она не произнесёт, но он сам понимает, что превращается в тень Сергея Александровича: невыносимого собственника, шекспировского Отелло. Ему отчего-то неловко смотреть ей в глаза, он неотрывно наблюдает за тем, как ловкие пальцы Елизаветы Фёдоровны чётким, механическим движением продевают иглу через вышивальную канву. Хочется обнять её ноги и прижаться лицом к коленям, как в детстве, чтобы тётушка гладила его волосы, но Дмитрий больше не ребёнок, и пришёл сюда не за материнской лаской, а за советом мудрой женщины,  приблизившейся к Творцу и его всеобъемлющему знанию настолько, насколько позволяли телесные оковы. – «Птица, пусть и в золотой клетке, Митенька, поёт очень печальные песни».

[indent]

С Феликсом с тех пор они видятся реже.

В одну из белых ночей оба выбираются из кабака, окутанные густым опиумным туманом. Воздух снаружи на контрасте кажется свежим, и Дмитрий жадно втягивает его носом, до рези наполняет им лёгкие. Они пытались развлечься, как в старые добрые времена, срывая голоса под цыганские песни, но Романову всё равно не было весело.

[indent] — Старый итальянский анекдот, — он пьян и одурманен, но недостаточно, чтобы отказаться вести автомобиль, прислушавшись к слабым протестам Юсупова. В конечном счёте, не пешком же им идти. — К известному врачу приходит грустный мужчина и жалуется на жизнь — жестокую и циничную. Врач предлагает простой рецепт: великий клоун Пальячи сегодня в городе, сходите, это вас ободрит. Мужчина взрывается слезами: доктор, говорит он, я и есть Пальячи.

Улицы Петрограда пусты, и Дмитрий не замечает, как набирает скорость. Ветер треплет шёлковый платок Феликса, с элегантной небрежностью обмотанный вокруг изящной шеи, и Романов улавливает шлейф его парфюма. Этот аромат всегда кружил ему голову.

[indent] — Отчего же ты не улыбаешься, Еленька? — великий князь безрассудно отвлекается от дороги, касается свободной от руля ладонью мраморной щеки Юсупова и любуется точёным профилем. — В нашей с тобою истории Пальячи — это я, а не ты.

Отредактировано Dmitri Romanov (2022-05-04 17:09)

+1

3

[indent] – Уныние, мой дорогой, это грех. А для вампиров еще и неизлечимая болезнь, от которой, между прочим, умирают.

Феликс изящным жестом подносит к губам сигарету и делает затяжку, не разрывая зрительный контакт с великим князем. Они оба не по наслышке знакомы с этим грехом . У Дмитрия в душе война и чужая смерть застыла в глазах, а Юсупов — вечный мальчик, помнящий, как медленно сходила с ума его мать, чтобы однажды просто умереть.

Зинаида была той причиной, по которой детей Феликс не желал,  все больше отдаляясь от общества красавиц как вечных, так и смертных, лишь подтверждая слухи об эксцентричности князей Юсуповых.

[indent] – Когда у нас рождается ребенок, можно вызывать гадалку, - сложив губы, князь выпускает кольцо дыма, тут же добавляя к нему еще одно и сизое облачко поднимается к резному потолку, зависая там до тех пор, пока ставни и окна не будут открыты.

[indent] – Их либо выводят в мир, либо забирают в подвал, либо закапывают в могилу. У меня было трое братьев — двое умерли сразу. Третий...

Феликс не весело хмыкает, стряхивая пепел в стоявший на столе хрустальный бокал. Повадки мальчишки, но размах князя, так, кажется, говорили за глаза? 

Рассказ он не продолжает, хотя Дмитрий Павлович выглядит заинтересованным и немного напуганным, словно случайный прохожий, вынужденный разгадывать загадки сфинкса. Феликс и был фараон египетский — возвел свою пирамиду, наполнил сокровищами и сидел в ней, как вечный живой труп.

«Так что же третий?»

[indent] – А третий сгинул в водах Стикс, забрав с собой изрядную долю матушкиного рассудка.


Феликс не любил военные игры взрослых мальчиков, предпочитая танкам и ружьям куклы. Привязывать ниточки к человеческим рукам и ногам, вертеть ими, словно марионетками, было куда веселее, чем рыть траншеи в грязи, давиться дымом, да сплевывать привкус копоти, жженой плоти и металла с языка.

Дмитрий же, как все великие князья, отличался особенной тягой к играм в солдатики. Суть была та же, что и с марионетками, только игры Феликса не были настолько отвратительными в своей первородной жестокости.

Романов вернулся из Восточной Пруссии в свой дом на Невском совершенно другим. Стоял у витых перил и молчал так, словно набрал полный рот земли, щедро политой кровью. Феликс, глядя на него, вдыхает чуть глубже, словно надеется уловить тонкий металлический запах с привкусом начинающегося разложения, запах смерти, который должен был въесться в кожу великого князя, но не ощущает ничего ни с такого расстояния, ни ближе.

Если кто-то скажет, что война изменила Дмитрия Павловича, сделав его таким, каким он был сейчас, то этот человек ничего не знал. Он не видел, как великий князь стоял в церкви, белее полотна, на котором лежали останки того, кто заменил ему отца.

На полотне алым расцветали кровавые розы. На лице Дмитрия не было ни кровинки.

Феликс был не заинтересованным в политике подростком, но слышал рассказы о том, как с Сенатской уносили тела убитых декабристов, чтобы сбросить в Неву. Они лежали на набережной, жуткие коробы вместо людей. Обрубки, оставшиеся после попаданий из пушек.
Мертвецы и раненые, смешиваясь в одну грязную, стонущую кучу, медленно опускались на дно.

[indent] – Есть у наших императоров одна занятная особенность — возносятся на престол из крови своих подданных. Кто-то в нее же и возвращается.

Феликс был достаточно взрослым, чтобы помнить бурые пятна на весенней мостовой у Крюкова канала  - все то, что осталось от Александра Второго, вот уже третьего царствующего императора на его памяти.

Образы этих калечных тел сами возникали перед глазами, когда Феликс смотрел на Сергея Александровича, так ужасно и не справедливо повторившего судьбу своего несчастного отца. А ведь он был обычным человеком, пусть и прекрасно осведомленным о ряде фамильных особенностей. Обычным человеком, попавшим в жернова очередных революционно настроенных масс.
От революций добра не было, но и покоя Россия терпеть не могла.

Вернувшийся с войны Дмитрий выглядел таким же бледным, потерянным и несчастным, как и в день похорон. Он не принес с собой из Пруссии ничего, кроме горя, и в свои юные годы смотрелся неприлично мрачным.
Может, эта война и правда контузила его, оставив слишком много душевных ран, которые не видны, но постоянно кровоточат. Кто мог бы рассказать об этом?

Феликс взлетает по лестнице, чудом не оступившись — у самых перил ступени истертые, но голова князя забита сейчас не этим. Он притягивает Дмитрия к себе, позволяя ему уткнуться лбом в свое плечо и обнимает так крепко, словно хочет спрятать от всего мира.
Войны хранили свои тайны и рассказывать о секретах Дмитрия было некому.


Поддавшись меланхолии, великий князь не возражает, когда Британский красный крест изъявляет желание занять второй этаж дворца Белосельских-Белозерских, устроив там лазарет. Феликс морщит нос, но сдается. Мысль о том, что кровь сотен, если не тысяч, раненых солдат будет петь ему долгие и страшные песни страшила заранее. А еще печалил тот факт, что огромный бальный зал с зеркалами от пола до потолка они увидят не скоро, уж больно тот понравился сестрам милосердия.

[indent] – Мить, а вот это и правда потеря, - Юсупов тянет Дмитрия за собой в зеркальный зал, цепко ухватив за запястье. Скользит по паркету, будто уже танцует, – помнится, здесь давали прекрасные балы с которых Марию Федоровну увести можно было лишь хитростью. Понимаю, сейчас в это сложно поверить, но тогда... ох, тогда она могла дать фору многим нынешним кокеткам.

Он резко останавливается перед великим князем, удобней перехватывает его ладонь и делает первый скользящий шаг вперед, заставляя Дмитрия отступить, ненавязчиво, но вполне неотступно втягивая Романова в танец.

[indent] – Здесь танцевали всю ночь напролет до самого утра, а когда свечи догорали, на середину зала выходила маска.

Легонько оттолкнув от себя партнера, Феликс с усмешкой отмечает, что меланхолия во взгляде Дмитрия сменяется на азарт. Зеленые глаза блестят в неверном свете так же таинственно и маняще, как и раньше. Юсупов отходит от него спиной назад, завлекая пойти за собой — он знает этот зал, как свои пять пальцев, знает, что по обе стороны от входа две неприметные на первый взгляд двери, за которыми можно было спрятаться прямо посреди бала.
Тогда было не с кем. Сейчас — да.

[indent] – Дамы прятались в этих комнатах, чтобы в назначенный час приоткрыть дверь и вытянуть ручку в перчатке. Угадаешь, что получал кавалер, верно назвавший имя?

Когда Дмитрий приоткрывает дверь, Феликс сам хватает его за запястье и тянет на себя. Толкает на подушки стоявшего в комнате дивана и садится прямиком на колени князя, лицом к лицу. Совсем скоро он потеряет этот зал, эту память, все здесь будет наполнено чужой агонией, но попрощаться Юсупов хочет по-своему.

Кровь Дмитрия поет ему совершенно по-другому и в этом завораживающем ритме Феликс теряется. Ведет кончиком носа по шее великого князя, чувствуя тепло и предвкушающую дрожь его тела.

[indent] – Скажи мне остановиться... – тихо просит Юсупов, хоть и знает, что его жертва исключительный доброволец. Они проходили это не раз, не два и оба знают, что менее всего заметны следы на запястьях и внутренней стороне бедра.

Мария Павловна, должно быть, думает, что ее брат невозможный растяпа, раз появляется с забинтованными руками, а Елизавета Федоровна, их кроткий ангел-хранитель, понимающе молчит, опуская взгляд к неизменным пяльцам.

Тем вечером она произносит для него слова, камнем упавшие в душу, но так и не пустившие корни.
«Раньше люди поклонялись солнцу, но со временем поняли, что оно никуда не денется. Тогда, они перестали его ценить, приняв, как должное. Ценно только то, что имеет конец  и жизнь в том числе. Не трогай его, Феликс.»

Дмитрий был хрупким. Но раз за разом бросал миру вызов, словно швырял перчатку в лицо Бога. Он был смертным и с каждым годом Феликс замечал все больше новых морщинок в уголках его задумчивых глаз.

Дмитрий был сильным. Хватался за пистолет и обещал пристрелить, угрожал серебряным клинком, приставляя почти к самому горлу, а после они занимались любовью прямо так, прямо на ковре и отброшенный в сторону палаш, касаясь кожи, причинял боль, но Феликс смеялся прямо в поцелуй.

Они оба давно и безнадежно спятили.

Он сам, когда задумался о том, что было бы, стань Дмитрий одним из них, а Митя в тот самый миг, когда не попросил его остановиться. Сам расстегнул сорочку, обнажая острые, почти мальчишеские ключицы и Феликс как завороженный следил за тем, как белая ткань соскальзывала с плеч.
Он целует порочные губы на ангельском лице, целует бьющуюся на шее жилку и, наконец, смыкает зубы на алебастровой коже, слыша тихий стон любовника.

[indent] – Уныние убило мою мать и выводит меня из себя, – Феликс мягко сдавливает пальцами виски, словно мучается от мигрени, хоть совершенно ей не подвержен, и отходит от окна.

Он, поклявшийся сам себе отступиться от привычной роли мота и прожигателя жизни, вновь пришел к тому, с чего начинал: капризный, испорченный и жестокий ребенок. Под колючим взглядом Дмитрия Павловича и аккомпанемент скрипа ножек кресла по паркету, Феликс пересаживается ближе к Дашкову.

Как его самого раздражал лазарет в доме великого князя, так и Дмитрия бесил тот факт, что дом на Мойке стал местом встреч священной дружины.

[indent] – И вы совершенно не способствуете улучшению моего настроения, господа.
«А мы, Феликс Феликсович, в цирковые пудели не нанимались» – в голосе великого князя металл вперемешку с горькой обидой, а пальцы, сжимающие подлокотники, белеют от напряжения.

[indent] – Жаль. Люблю собак, – хмыкает Юсупов, закуривая очередную сигарету.

«Любите собак, значит? Вот как граф Дашков, например? Та еще бешеная псина».

Граф, вряд ли  задетый неосторожными словами великого князя, словно почуяв что-то, подается ближе, сокращая расстояние до неприличного и втягивает воздух тонкими ноздрями.
На секунду Феликс паникует — он пахнет Дмитрием, пахнет их близостью, пахнет его кровью.

[indent] – Метафора о пуделях нравилась мне больше,  – произносит Юсупов, манерно выпуская дым прямо в лицо Дашкова, сбивая того с толку. Когда он переводит смеющийся взгляд на Дмитрия, то глаза великого князя обещают только одно — он его убьет.


После последней совершенно безобразной ссоры они почти не видятся, пока у дома на Мойке не останавливается блестящий новенький автомобиль великого князя.

[indent] – Совершенно отвратительное чудовище с совершенно отвратительной эмблемой — ты уже в масоны заделался, дорогой? - Феликс ведет пальцем по дверце, а Дмитрий молчит и понять бы уже тогда по мрачной решимости, по всему виду Романова, что ничем хорошим эта поездка не закончится, но Юсупову любопытно и он ныряет на пассажирское сиденье.

Этот вечер почти похож на те, что они проводили раньше. Под цыганские романсы Митя стягивает его со стола и тянет к выходу. Прохладный ночной воздух отрезвляет ровно настолько, чтобы попросить Дмитрия не садиться за руль, - я и сам могу отвезти тебя, Мить, прошу тебя, - но Романов, перешедший в режим великого князя, почти заталкивает Юсупова на место пассажира, с тихим остервенением захлопывая за ним дверцу.

[indent] – Смотри на дорогу, прошу тебя, – напряжение между ними столь сильное, что воздух вибрирует. Феликс следит за Дмитрием и не узнает — тот пьян и выглядит почти безумным, как человек, которому нечего терять.

Такого Дмитрия он не знает.

Такой Дмитрий рождает в нем полу-забытое липкое чувство, отчаянно похожее на страх.


Он сам довозит Дмитрия Павловича до дворца на Невском. Думает еще, не везти ли его к себе на Мойку, но Феликсу действительно страшно. Страшно проснуться в одной комнате с человеком, который пытался убить их обоих.

[indent] – Ты великий дурак, а не князь! Я бы пережил твою маленькую автокатастрофу, но собирать тебя по кускам со всего Невского пришлось бы мне. Мне! А я не милосердная Элла, я не хочу копаться в твоих останках.

Он повысил на Дмитрия голос впервые, намеренно делая больно, стараясь попасть в болезненные воспоминания о смерти Сергея Александровича, а Романов смотрел своими невозможно грустными глазами, будто брошенный любимым хозяином пес и каждое новое слово давалось все труднее...

[indent] – Если это значит быть живым, если это значит любить — то я не хочу ни жить, ни любить.
Он опускает голову на колени Елизаветы Федоровны и прикрывает глаза ровно в тот момент, когда тонкие пальцы великой княгини касаются волос,  - я сказал ему много ужасных слов...

Мысль обо всем, что было произнесено в сердцах, не дает Юсупову покоя, и с первыми лучами солнца он возвращается в Белосельских-Белозерских.

[icon]https://i.ibb.co/C6GtFPt/felix1.gif[/icon]

Отредактировано Felix Yusupov (2022-06-30 02:44)

+1

4

Он всё ещё помнит детали их первой встречи. Очередной званый вечер у фон Пистолькорс, но блещет на нём отнюдь не сама Марианна Эриковна. Дмитрий нехотя цедит искрящееся золотом во флюте шампанское, а Феликс, собравший вокруг себя восторженных обожателей, стоит в середине помпезной залы, будто сошедший с Олимпа к смертным Аполлон. Романов жадно ловит глазами его манкие улыбки, подаренные другим, и утончённые жесты, украдкой любуясь тем, кто походит на огранённый алмаз, внезапно сверкнувший на солнце посреди чёрно-серой гальки.

«Ты явно очарован им, — Марианна порывисто прижимается к нему сзади, окутывая князя густым облаком своих тяжёлых, восточных духов, в которых упрямо солирует пион, пикантно припыленный розовым перцем. Её руки, облачённые в высокие атласные перчатки, берут Дмитрия в обезоруживающее нежное кольцо. Крайне неосмотрительно. Он бы напомнил ей, что за ними наблюдают, но знает, что Марианне, привыкшей эпатировать публику то кричащими туалетами, то сомнительными интрижками, глубоко всё равно. Завтра наверняка выйдет какой-нибудь пасквиль, уличающий их в постыдной связи, но после череды приписанных ему амуров, жёлтые сплетни Дмитрия больше не удивляют.

[indent] — Ты ревнуешь? — он морщится с нового глотка. От игристого вина у него недобро шумит голова.

«Немного, — смех Марианны похож на звон хрустальных бусин. — Мне нравится, когда так смотрят на меня, но князь Юсупов беззастенчиво крадёт мои лавры».

[indent] — В следующий раз пригласи лучше Голицына, — не без иронии замечает Романов. Буйный нрав любящего выпить Льва Сергеевича уже успел стать притчей во языцех. — Некому будет соревноваться с тобой за звание светской львицы, а если почтенный князь устроит дебош, твой приём однозначно станет самым обсуждаемым событием.

Шелест голосов растворяется в резко зазвучавшей музыке, и Феликс ненадолго теряет свою публику, уступая место танцующим. В этот момент их с Романовым взгляды продолжительно сталкиваются, и от прилива непрошенных чувств, помноженных на смущение, у Дмитрия предательски вспыхивают щёки.

Миниатюрная ладонь Марианны вдруг ласково касается его скулы, и ткань перчатки приятно холодит разгорячённую духотой вечера кожу, действуя отрезвляюще.

[indent] — Представь нас, — просит великий князь.

«Ох, милый мой, — фон Пистолькорс, будто зная о чём-то больше него, заметно темнеет лицом. — Вряд ли это хорошо закончится».

Оставшись с Юсуповым наедине, Романов теряет счёт времени. Феликс поразительно непринуждённый, беззастенчивый на грани фола, но чересчур вольное поведение графа Сумарокова-Эльстона не вызывает у него возмущения. Он как ожившее авангардное полотно: буйство красок и форм, привлекающих внимание, полная свобода мыслей и взглядов — одно его существование, идущее в разрез с чужими закостенелыми представлениями и догматами, уже скандал.

Дмитрий, забыв про собственную опасно тлеющую сигарету, невольно засматривается на длинные, по-мужски красивые пальцы, с небрежным изяществом удерживающие мундштук. На округлившиеся губы, выпускающие дым сизыми кольцами. Юсупов улыбается — только ему и совершенно иначе, чем всем прочим — и, будто угадав самые потаённые из его фантазий, подаётся вперёд, нарочито медленно выдыхая следующую затяжку прямо в его приоткрытый, словно для поцелуя, рот.

«У вас удивительные глаза, — вкрадчиво шепчет Феликс у самого уха, и вдоль позвоночника Дмитрия вытягивает мелкая дрожь. — В них вся скорбь этого мира, как если бы вы прожили несколько жизней, но ни в одной из них не были счастливым».

Счастье — роскошь, недоступная никому из Романовых, это их родовой рок. Великий князь сомневается, что сможет когда-либо познать его, ведь в переменных слишком много различных «но». Сейчас ему хочется лишь одного — чтобы Феликс научил его не бояться быть собой.

[indent]
Их роман разворачивается бурно, подобно реке, на которой сорвало плотину. С Феликсом он чувствует пьянящую эйфорию, за которую неизбежно расплачивается ужасающими похмельями, спускаясь с небес на землю. Ситуацию обостряют слухи, то и дело стихийными пожарами вспыхивающие у них за спинами.

Николай Александрович выглядит измотанным и осунувшимся. Дмитрий же устал от постоянных оправданий и выволочек. Император ( или всё же императрица? ) считает его поведение недопустимым, а отношения — порочащими честь и достоинство целой фамилии. Вероятно, к этим выводам Ники и Аликс пришли не сами, но через призму пугающе возросшего пагубного влияния. Григорию Ефимовичу великий князь открыто не доверяет, и тот, очевидно в отместку, всегда низменно рад навредить его репутации.

Да, Феликс — синоним вседозволенности. С ним Дмитрий, воспитанный аскетами, познал вещи, которых раньше не мог себе представить, однако он был уверен, что по-прежнему сохранял над собой контроль. Да, они были близки. Но насколько — никого, кроме них двоих, это касаться не должно. 

«Близки, как Ахиллес и Патрокл?», — чёрные круги на веках Николая рисуют его образ совсем угнетающим. Он — как спичка, которая стремительно догорает.

[indent] — Я не хочу, чтобы чьи-то инсинуации встали между нами, дядя, — разница в возрасте и влияние императора неизменно заставляют Романова ощущать себя неопытным желторотым птенцом. Он не просит понять его, но Николай — точка его опоры, один из тех немногих, кто далёк от фарисейских порицаний.

«А я не хочу стать Аяксом, выносящим твоё тело с этого поля брани».

Слова Николая обрушиваются на него камнепадом. Великий князь замирает в дверном проёме, сжимая резную ручку с такой силой, что белеют костяшки. Распутин — чёртов «Троянский конь».

[indent] —  Я нахожу ваши сравнения крайне печальными, — негромко отзывается Дмитрий. Сил обернуться на мрачную фигуру императора ему уже не хватает. — Как вы знаете, все трое героически пали.

[indent]
Дмитрий разгоняет свой Métallurgique до предела, игнорируя призывы Феликса сбросить скорость или остановиться. Воображение само выстраивает в сознании фатальные картины, где они разбиваются о стену или вылетают с моста прямо в канал. Он заигрывал со смертью, кажется, ещё с рождения, выжив буквально вопреки обстоятельствам, и, ощущая затылком её зловещее дыхание, продолжил испытывать свои шансы на войне. Но войны проходят, а ад в голове никуда не девается. Может, оттого его бессознательно влекло к Юсупову — существу, вечно балансирующему на зыбкой грани.

[indent] — Ты любишь меня? — Романов вновь отвлекается от дороги, чтобы увидеть серо-голубые глаза.

Будет ли граф Сумароков-Эльстон скорбеть о своём князе, чью нелепую скоропостижную кончину в газетах наверняка нарекут «трагической»? Дашков всё чаще теперь оказывается с ним рядом. Юсупов утверждает: ничего личного, но не упускает возможности вызвать у Романова приступ ледяной ярости. Вероятно он и впрямь — со всей своей страстью к необычному — просто пресытился обществом великого князя и нашёл новое увлечение. Говорил же, что любит собак, а тут — бешеный пёс, которого удалось приручить и выдрессировать.

«Смотри на дорогу», — просит Феликс, а просить — не в его правилах.

Марианна говорит: я предупреждала. Суетливые пальцы, то и дело перебирающие гладкий жемчуг бус, обмотанных вокруг лебединой шеи в несколько рядов, выдают её беспокойство. «Подумаешь, Юсупов, — возвращаясь в привычный образ, она жеманно передёргивает плечами. — Он ведь не единственный». Великие афоризмы женщины, меняющей мужей как наряды — улыбка Романова выходит откровенно вымученной. В этот момент он завидует лёгкости, с которой его сводная сестра беспечно порхает по жизни, словно прекрасная тропическая бабочка.

[indent] — Так любишь? — непреклонен Дмитрий.

Он несколько раз выходит в свет с балериной Каралли, отчаянно пытаясь выбить Феликса из равновесия. Вера весьма убедительно исполняет роль его пассии, однако их симпатия на поверке — исключительно платоническая. Выбросить Юсупова из дум у Романова не получается даже в чужих объятиях. Феликс не устраивает сцен, и Дмитрий уже готов поверить в его безразличие.

«Да, чёрт возьми. Да!».

Он так резко даёт по жалобно скрипящим тормозам, что их обоих едва не выбрасывает сквозь лобовое стекло. Феликс кричит на него — то, чего он прежде не делал никогда, и Дмитрий с сожалением признаёт, что в этот момент окончательно теряет его.

[indent]
Великий князь замирает в сумраке своего дворца. Под ногами поскрипывают половицы, и тихие шорохи прокатываются по стенам. Все эти звуки напугали бы его в детстве, на что дядя Сергей непременно сказал бы, что дом, как и люди в нём, живой и тоже иногда вздыхает. Теперь Дмитрий знает наверняка: меланхолия и одиночество гораздо страшнее выдуманных чудовищ, прячущихся под кроватью. Хочется набраться вусмерть или застрелиться — всё равно, лишь бы не ощущать вообще ничего.

Романов пьёт водку прямо с горла, позволяя излишкам стекать по подбородку и пропитывать форму. Элла, думает он, была во всём права. Но Сумароков-Эльстон теперь у него под кожей — не вытравить из себя ни ядом, ни лезвием ножа; он лучше умрёт с ним, чем продолжит жить с осознанием того, что больше не встретит никого, кто будет хотя бы отдалённо на него похожим.

Мутный взгляд цепляется за вещи, оставленные некогда Юсуповым на столе. Сборник Верлена пестрящий закладками, и небольшой округлый футляр, напоминающий карманное зеркало, полный белого порошка. В тот первый и последний раз, когда Дмитрий пробовал с Феликсом кокаин, он, впав в стимуляторный психоз, едва дотянул до утра. Мысль об этом, впрочем, не останавливает его. Он на пороге очередного саморазрушительного витка.

Дмитрий не разбирается в дозировках, и ничего будто не происходит, пока он не находит себя на театральных подмостках. Он — главный герой маленькой греческой трагедии, и кариатиды, вмиг превратившись в одетые в рясы и античные маски тени, резко нависают над ним, словно онемевший хор из оперы Джакомо Пуччини. Только свет погас, а ложи пустые — никто не остался послушать эпилог. Романов захлёбывается нервным смехом и припадает на подкосившиеся от головокружения колени. Пытается сглотнуть подбирающуюся к горлу тошноту, но его выворачивает прямо на персидском ковре. Он слабо зовёт Феликса — то ли про себя, то ли вслух, и, кажется, даже видит его сквозь пелену перед тем, как провалиться в кромешную темень.

Отредактировано Dmitri Romanov (2022-05-12 19:23)

+1

5

Дом на Гороховой был одним из десятков доходных домов, ютившихся на этой крайне популярной в Петербурге улице, но в отличие от своих ближайших соседей оставлял довольно тягостное впечатление. Возможно, все дело было в излишней экзальтированной впечатлительности смотрящего, пропитавшегося духом человека, обитавшего здесь, а может и в чем другом. Обостренные чувства кричали об одном – бежать, бежать отсюда сломя голову, но ноги упрямо вели к низенькой арке. Слепыми глазницами прямо на улицу смотрели окна и, попытавшись отыскать среди них те самые, принадлежавшие «царю над царём», князь встречается взглядом с мертвыми глазами Медузы Горгоны.

Она смотрит прямо на него с эркера и на долю секунды кажется, что застывший взгляд химеры и впрямь способен обратить в камень. Запрокинувший голову Феликс замирает и приходит в себя лишь после тихого оклика: «князь».

Всё его нутро, вся годами выпестованная осторожность убеждает его в том, что самым верным решением сейчас было бы повернуть назад, не искушать судьбу, не идти прямиком в логово Лукавого и Медуза согласно и испытующе ухмыляется, раскидывая по серому от пыли камню свои змеиные локоны – решишься или нет?

«Что же вы, князь?» – Муня Головина смотрит на него такими же мертвыми, как у Горгоны, глазами, и Юсупову кажется, что все они, все эти отравленные ядом святого старца люди похожи друг на друга как один. Безумцы, запертые в своих смертных оболочках, готовые молиться на любого, кто покажется им в достаточной степени таинственным.

Он тоже умел играть в эти игры, наловчился с самого детства, когда обвивал вокруг тонкой шеи матушкины украшения, да надевал восточный наряд, играя в величие. Он шах. Он фараон. Он казнь египетская.

Он решается.

Пройдя под аркой, они оказываются во дворе-колодце и нехорошее чувство, обуявшее Юсупова еще на улице, вновь скребется дрянной кошкой прямо под сердцем. Бежать. Бежать прямо по Гороховой до самой Мойки а там, не важно, к дому или на Невский… Чудится чужой взгляд и князь резко оборачивается, чтобы краем глаза заметить колыхнувшуюся занавеску в узком окошке.

«Нам сюда» - Муня подзывает его взмахом руки и Феликс кивает, все также безмолвно следуя за ней.

Она говорила, что Григорий Ефимович святой человек. Великий, богом поцелованный, а Юсупов вспоминает глаза Дмитрия, когда тот метался по кабинету, словно раненый зверь.



«Они всё знают» – голос великого князя спокоен, но без того бледное лицо кажется почти пепельным.

[indent] – Это не те три слова, которые я надеялся от тебя услышать, – со странной улыбкой отвечает Юсупов, ленивым жестом отставляя на подлокотник бокал.

«Не шути так, Феликс.»

В тот вечер Романов говорит непривычно много, словно душу изливает, а Феликс ловит его за запястье, держит ладонь в своих и смотрит, смотрит… в светлых глазах едва уловимо блуждает кокаин и, боже, это слишком чудный вечер, чтобы тратить его на рассказы о причудах Аликс, да таинственных старцах.

[indent] – Она тебя и правда ненавидит, – фыркает Юсупов, выпуская руку Дмитрия и откидываясь на спинку, подхватывая с подлокотника бокал и крутя в тонких пальцах хрустальную ножку, – ты оказался слишком живым для их склепа.

Тогда, Дмитрия прорывает. Он говорит и говорит, слова льются из него и Феликс закрывает глаза, представляя, как качается на этих бархатных волнах, на каждом переливе растерявшего своё спокойствие голоса и приходит в себя лишь тогда, когда за Великим князем хлопает дверь.

Их ссоры все чаще и Юсупову кажется, что Александра Фёдоровна в их отношениях стала третьей. Когда Дмитрий спрашивает «правда ли, что кокаин прописывают доктора от депрессий?» Феликс понимает – всё. Остается только понять, это начало или конец?
Они пьют шампанское и он целует пьяно смеющегося Дмитрия, чувствуя, как что-то в его маленьком грустном принце неотвратимо ломается, рассыпается прямо под пальцами, скользящими по алебастровой коже.

Тогда Митя впервые пробует кокаин.

«Ты знаешь» - голова Великого князя на его животе и Феликс лениво перебирает его волосы, пропуская меж пальцев шелковые пряди. Его чувства, и без того обостренные, под действием наркотика раскрываются новыми гранями и кажется, что они оба застыли в вакууме и все вокруг – пустота и бесконечность, а значит впереди не будет неотвратимой смерти одного из них.

«Она ведь расстроила мою помолвку с Ольгой» – Романов не звучит разочарованным, но Феликс все равно неаккуратно дергает его за прядь волос, словно говоря: «неужто это важно?». Дмитрий шипит, но продолжает, – «не потому, что ей захотелось, а потому, что эта грязная собака Распутин так сказал».

Эта одиозная личность будто раковая опухоль в мгновение ока расползлась по Петербургу, отравляя всех, кого коснулась. Митя выплевывает это имя и садится на постели лицом к окну, нахохлившись, будто птица, - «сказал им, что я заразный и руки мне подавать не стоит».

Дмитрий не похож на обиженного мальчишку, но Феликс все равно смеётся, а после удерживает порывающегося встать Романова, обнимая со спины и целуя плечи, - ну что ты, Митя, все это пустое. Подумаешь, неотёсанный мужик, возомнивший себя гласом Божьим. Ну хочешь, схожу к нему?

Не хочу, говорит Дмитрий.

Не ходи к нему, просит Дмитрий.

Убей меня, умоляет Дмитрий, оседая на подушки и бледнеет ещё сильней.

Юсупов баюкает его в своих объятиях до самого утра, тихо напевая под нос, а уходя просит Великого князя не беспокоить до обеда.

Кокаин с тех пор во дворце на Невском не появлялся.



С изяществом прирожденного интригана Феликс добивается встречи со старцем и тот, на поверку, оказывается не стариком и далеко не святым. Он выходит из дальней комнаты, на ходу подпоясывая шелковую рубаху красным кушаком и, подойдя ближе, порывается обнять, но Юсупов отшатывается. Становится гадко и гадливость эту, должно быть, Распутин читает по его лицу, усмехаясь особенно остро и неприятно.

«Что же ты, князь, присаживайся, в ногах правды нет. Хотя в чем она есть, правда эта?..»

Распутин обещает лечить. Кривятся в улыбке губы, когда он кладет ладонь на макушку князя.

Лечить от порочной заразы, но тем же вечером Феликс врывается к Дмитрию и прямо с порога кидает себя в его объятия, словно в последнем самоубийственном порыве бросается под пули.

«А ведь вижу, князь, что и другой хворью болеешь», – «святой» старец тянет «о» и Юсупов, лишь бы не ловить гипнотический взгляд чёрных глаз, перебирает в памяти места, где мог бы прижиться такой говорок, - «а ну-ка».

Он режет свою ладонь и кровь, собираясь в тяжелые тёмные капли, падает на пол, прямиком на старые половицы…

… сбегая по черной лестнице, по-мальчишески перепрыгивая сразу несколько ступеней, Феликс на ходу застегивает пиджак и выбегает во двор. В памяти все сливается в один безумный хоровод из душных образов, обрывков фраз, мимолетных касаний и капель крови на полу. В какой-то миг всё заслоняют собой безумные черные глаза и князь выскакивает на улицу, взъерошенный и будто б пьяный.


[indent] – Он сущий дьявол, – объявляет Феликс замершему в дверях Дмитрию. Сказавшись больным, князь старательно избегал встреч последние пару дней, но все его отговорки слишком слабые перед напором Великого князя.

Тот всё уже знает, вздыхает Юсупов, по взгляду заметно.

«Обещал же не ходить», – Митя, присевший на край постели, укоризненно качает головой и не без тревоги окидывает взглядом. Чужое беспокойство приятно, но Феликс не подает вид, натягивая одеяло до самого кончика носа, скрываясь в тёплом коконе.

[indent] – Обещал, и что же? А ты обещал, что перестанешь ходить до своих балеринок, но слухи говорят иное.
Дмитрию бы держаться подальше, но он весь – вот он, рядом, влюбленный до беспамятства, до отчаяния, до угроз и смотрит едко, обиженно, потому что: «зачем ты так, Феликс?».

Когда Юсупов видит его в объятиях Веры Каралли, то почти счастлив – вот оно. То самое недолго, но счастливо, которое у них было, но неизбежно прошло, потому что им двоим не по пути и вся эта история, как и любая греческая трагедия, окончится одним – смертью.

[indent] – Прекрасный выбор, Дмитрий Павлович, – когда он встречает их посреди вечера, то голос звучит ровно, но под толщей льда столько яда, что всё нутро кипит.

«Ты меня не любишь» шепчет Дмитрий прямо в его губы и поцелуй быстрый, мимолетный, ведь Романова ждет его балерина, а Феликс собирался сбежать.

«Тебе всё равно», - голос Романова почти отчаянный и Юсупов целует своего несносного мальчишку так, как не целовал никогда, словно в одном только касании губ признаваясь во всём. И в том, что любит, и в том, что любовь эта ничего хорошего для Дмитрия не принесет.

Поздно.

Он понимает это тогда, когда ловит взгляд Великого князя, адресованный лишь ему одному, полный такой невысказанной любви, что закружилась голова.

«Так любишь?»

[indent] - Да!

Уже слишком поздно.



Он находит его на втором этаже в той самой зале, что так любил прежде. Здесь все те же зеркала от пола до потолка, но стулья отодвинуты к стенам и наглухо заперты двери боковых комнат – всё было готово для того, чтобы стать домом для умирающих и калек в зарождающейся богадельне. В самом центре, на скромной по меркам дворца сцене Дмитрий Павлович неловко падает, будто тряпичная кукла или подстреленный солдат, и мир застывает, ярким пятном сосредоточившись на одной точке.

«Когда ты уйдешь, со мной останется пустота, потому что моё сердце заберешь ты.»

Тогда Феликс промолчал, а теперь оказалось – взаимно. Если Дмитрий уйдет, то сам он окажется пуст, словно колокол, в который начнет звонить боль.

[indent] – Митя, – упав на колени рядом с распростертым телом Великого князя, Феликс обхватывает его голову ладонями, – Митенька...

Он не врач и ничего не смыслит в том, как выглядит половина симптомов всех известных болезней и приступов, но всё это ужасно похоже на отчаянную попытку самоубийства – разбитая бутылка, рассыпавшийся по паркету белый порошок.

Они так часто сбегали друг от друга, что пришли к этому?

Должно быть, стоило прислушаться к советам Елизаветы Фёдоровны, думает Юсупов, опуская безвольное тело Дмитрия на ковер и кривится не то от боли, не то от подступающих рыданий.

Возможно, Распутин и впрямь мог бы помочь, - его мысли живут своей жизнью, пока он закатывает рукава рубашки и осколком стекла режет руку.

Последнее, что он понимает, прижимая окровавленное запястье к приоткрытым губам Романова – Дашков убьет их обоих.

[icon]https://i.ibb.co/C6GtFPt/felix1.gif[/icon]

Отредактировано Felix Yusupov (2022-09-08 00:35)

+1


Вы здесь » horny jail crossover » фандомные эпизоды » сердце — не сталь, а жаль


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно