horny jail crossover

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » horny jail crossover » альтернатива » от лихачества до лиха


от лихачества до лиха

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

— николай константинов, николай крыленко
https://i.imgur.com/P4Ugbti.png москва, россия 1996

Всякое однажды сотворенное зло кратковременно, как порыв ледяного ветра. Но вот сам ветер... Он, как известно, "возвращается на круги своя".

[nick]Nikolai Konstantinov[/nick][status]паучьими тенетами[/status][icon]https://i.imgur.com/GNLKCm2.png[/icon][fd]<a href="http://simpledimple.rusff.me/">au: лихие пришли времена</a>[/fd][lz]сожрите друг друга[/lz]

Отредактировано James Barnes (2022-06-06 23:41)

+2

2

Он не хотел ее будить.

Вернулся поздно, без пальто (чужая кровь осела влажной грязью на итальянской шерсти, пахло так, как пахнет на рынке в мясных рядах), бросил его в машине, когда поднимался наверх, желтая желчь еще стояла в горле, в виски било еще молотками; в лифте оттирает пальцы от темного красного киселя, единственное, что хочет, сделать отрезвляющий глоток ледяной водки (хорошей, не разлитая по бутылкам в подвале выжигающая кишки паль), а где-то в затылке ворочается боль, кричит муэдзин, созывая правоверных на намаз. Ботинки хорошие все в этом мясном фарше, в комьях мерзлой новгородской земли, сухой траве и мертвых насекомых, выбросить, в дом грязь не тащить. (Хоронят тело в Мясном Бору, Восток, гоняя спичку по зубастой линии улыбки, задумчиво спрашивает: "А почему Мясной-то?". Ему отвечает Арсус, который родился в Подберезье и эти места знал лучше остальных: "Скотобойня тут была. Рядом с деревней в лесу кости и хоронили. А в сорок втором тут двести тысяч человек сгинуло, наши эти места "полями смерти" называют. Может ты сейчас на солдате стоишь. А еще призраки тут ходят". "Иди ты" говорит Восток, отходя чуть в сторону, среди всех он был самым суеверным и верил в нечисть. Арсус странно улыбается: "Тут на каждом метре по мертвецу". Восток кидает размягшую спичку в сторону, достает новую, спрашивает: "А поближе нельзя было где-то прикопать?". Нико платком стирает с лица кровавые густые точки, убирает пистолет и делает знак "шестеркам" закапывать: "Грязь домой не тащим. Поехали")

Она не спала тогда. Сидела на высоком барном стуле на кухне, а за ее спиной о чем-то доверительно шептал приглушенный до минимума телевизор. Николай подходит к ней, шумно, как зверь, дышит в мягкую линию, где длинная шея переходит в покатое нежное плечо с молочными выступающими косточками и полупрозрачными ключицами, липкими ладонями - она делает вид, что не замечает его грязных рук, - шарит по прохладному шелку пеньюара, смеется хрипловато, спорит с ним через силу, совсем нехотя, больше завлекая, все с этими хохотками, с ее пальцами, которые, пока пухлый рот говорил "нет", ложились на пряжку его ремня с "да"; Нико подхватывает ее на руки, легкую, как птицу, несет в ванную, и глубокие грудные стоны просачиваются даже сквозь металлическую дверь. Завистливо вздыхает пацан, которого Арсус только недавно продвинул до личной гвардии Нико, за молодость и злость, говорит второму, опытному, который с "Пауками" начинал: "Может, мне тоже балетку завести? Как стонет". "Заведи" пожимает плечами другой, "В кордебалете добра навалом, всех за год не переебешь, выбирай какую хочешь. Хочешь, блондинку, хочешь брюнетку"

Он не хотел ее будить. Уснули они только совсем под утро, а через пару часов Нико сидел в гостиной и проверял с Бухариным, всех ли собрали на охрану сегодня вечером. Много лет Константинов спал всего по несколько часов, вставал с ясной головой - если дольше, то проваливался обратно в черную зыбкую яму, и пустые темные сны становились кошмарами (и тогда пробуждение отдавалось фантомной болью по телу, липкой испариной по коже, начинали трястись руки, как у старика); Бухарин по телефону тоже не звучал сонным. Все, говорит, проверили, управляющего рестораном потрясли, пощупали, чистый, все наши пацаны будут, они в огонь и воду за тебя, Нико, ты знаешь, крыс больше не допустим, Восток алкоголя привезет, лакают эти балетные будь здоров. Он благодарит Бухарина, забирает принесенную охапку свежих голландских роз (двести одна, розовой колкой тяжестью давит на руки, шипами царапает ему предплечья). В спальне задернуты шторы, чтобы рассеянный зимний свет ее не разбудил, поток машин с Котельнической набережной как по заказу тоже стих, едва слышный.

"С днем рождения, Наташа" он наклоняется к ней близко, к медным спутанным после сна волосам, и двести одна красная роза ложится на белоснежные простыни, ей на колени первым подарком.

Для второго нужно выехать из дома. Выезжают они поздно - Николай, расслабленно откинувшись в кресле, наблюдает за тем, как Наташа собирается, как ходит по квартире в одном нижнем белье, ругается на неудобные застежки чулок, меняет платья и взбивает рыжие кудри, - попадая во все вечерние пробки. Москва уже облачилась в новогодние наряды, скудные и блеклые, но все же праздничные, гирлянды и снегири повсюду напоминают Константинову детство и утренники с хороводами вокруг елки; близко за ними двигается на тупомордых черных джипах кортеж, водитель (тоже из своих, всех людей Арсус подбирал, а у него нюх на гнилое нутро) со скуки вертит головой, смотря куда угодно, только не в зеркало заднего вида. Нико Наташу гладит по колену в черном капроновом чулке, подставляет плечо под тяжесть ее головы. Бесконечно дергается радио, меняя частоты, чтобы найти ее любимую музыку.

Они останавливаются на островке безопасности, перегородив одну полосу, возмущенный гудок клаксонов затих как-то испуганно, торопливо, когда на разметку вывалилась одинаковая братва, осматриваясь. Нико выходит, подает руку Наташе, кутает ее в греческую шубу почти до макушки, и довольно опирается о дверь их Мерса. Растяжка, зябко дергающаяся на декабрьском ветру, объявляла о выступлениях Натальи Романовой и труппы Большого Театра. Имя Таши было выделено жирным, бросалось в глаза, а "труппа Большого Театра" унизительно плясала мелким кордебалетом. Константинову денег было не жалко, если нужно было бы, купил все здание, разобрал по кирпичу, а потом собрал заново - к гробу кошелек не приделаешь, заработает еще. "Тебя гости ждут" напоминает он залюбовавшейся, раскрасневшейся румянами Наташе. Проезжая по Большому Москворецкому мосту, каждый видел имя Натальи Романовой. Каждый, кто спускался в метро. Каждый, кто обращал внимания на афиши, наклеенные поверх спресованных в клейкий слой старых. Она ведь этого хотела. Он ей это дал.

Самые верные братья получили приглашения, дан был приказ не беспределить, вести себя нормально. Зеленовато-бледный управляющий проверял, ломятся ли столы от еды, толкал в спину нерасторопных официантов, чтобы подливали шампанское в быстро пустеющие бокалы худых полупрозрачных балерин, клейкой лентой налипших на свободных (некоторых не смущали и золотые кольца на пальцах). Нико пожимает руки людям из руководства Большого, вежливо изображая, что видит их впервые, Наташа сыплет именами, показывает пальцем, пожаром мелькают ее волосы по всему залу, легче и звонче всех звучат ее каблуки. Через какое-то время и пустые бутылки гости расслабляются, балетные перестают морщить носы, становятся красными, возбужденными, жрут в три горла, до тошноты.

Нико цедит из пузатого бокала Реми Мартен - алкоголь перестал его брать с восемьдесят девятого, ни нажраться, ни забыться по-человечьи, а он хотел, - смотрит на голую спину Наташи, которой оживленно, выставляя вперед запястья, говорила что-то ее сестра Лена. У нее было столько блесток на лице, что оно сияло и переливалось.

- Проблемы в семье? - спрашивает он подошедшего Крыленко. И прерывает жестко, поставив бокал на стол. - Сегодня о делах не говорим.

[nick]Nikolai Konstantinov[/nick][status]паучьими тенетами[/status][icon]https://i.imgur.com/GNLKCm2.png[/icon][fd]<a href="http://simpledimple.rusff.me/">au: лихие пришли времена</a>[/fd][lz]сожрите друг друга[/lz]

+2

3

[icon]https://i.imgur.com/DqUF7Ms.png[/icon][nick]Nikolai Krylenko[/nick][status]авангард[/status][fd]<a href="https://simpledimple.rusff.me/">AU: ЛИХИЕ ПРИШЛИ ВРЕМЕНА</a>[/fd][lz]десять пулевых, сорок ножевых - все боятся мертвых, а надо живых[/lz]

Выйдя из комнаты, он сразу слышит за спиной противный щелчок замка и разворачивается, Лена у двери дышит, как загнанная лошадь. Он представляет, как она пытается сдуть упавшие на лицо, спутанные, всклокоченные, щеки раскраснелись, только что она кричала, осыпала его проклятиями, обвиняла хер пойми в чем. У него даже не получается отследить какую-то логику в ее словах, Лена перескакивает с одного на другое, вспоминая какие-то события, о которых он не то что забыл, а и не помнил никогда. Голова взрывается.

Ебаный пиздец. Рэд прислоняется к двери, бьет в нее кулаком.

- Лена, открой, - она стоит за дверью и тяжело дышит, ей просто нравится доводить его, устраивать долбанные качели, он может эту чертову дверь ногой вышибить, но переводит дыхание и говорит уже спокойнее. - Открой дверь, Лена.

Молчит. Специально сука это делает. Как будто проверяет, врежет он ей уже или все еще стерпит. Перед глазами натуралистичная картинка: он наматывает на кулак ее длинные белые волосы и со всей дури бьет башкой об стену, потом еще раз и еще, пока она не затихнет, а волосы не окрасятся красным и липким. И тогда останется только запихнуть ствол поглубже себе в рот и нажать на курок. Отличное окончание для пиздеца.

Он никогда не поднимет на нее руку. Что бы она ни говорила, ни кричала, как бы себя не вела. Лена весит сорок пять киллограммов, он ее может поднять одной рукой, он ее может убить одной рукой. Он держится на том, что это табу. Сегодня она накинулась на него, пытаясь колотить своими маленькими кулачками, сначала он уворачивался, потом просто удерживал за хрупкие тонкие запястья, а она дергалась в его руках. Наверняка, следы останутся. Блядь, надо было сразу уйти.

Он еще раз грохает кулаком об дверь, так, что Лена с той стороны вздрагивает и отступает, он слышит ее, видит, как будто стоит рядом с ней. За это время научился чувствовать ее на расстоянии, но сука не научился сдерживаться. Она дергает его за нитки, как веревочную куклу-паяца, нажимает на все болевые точки, она одна знает, как довести его до ярости за считанные минуты.

Кир говорил, что есть такой вид массажа - давят пальцем на какую-то точку на ступне, и ты визжишь от боли, сам рассказываешь все, о чем просят, подписываешь любые бумаги. Рэд сплевывает: пиздишь.
Красный заводится: да мамой клянусь, в журнале научном читал, нам бы одного такого спеца на роту, мы бы Асланбека в два счета разговорили, ну.
Коля отворачивается, уставившись в стену: ну подай рацпредложение командиру, пусть пришлют нам такого колдуна, епт.
Асланбека взяли они вдвоем с Гранитским, очень радовались, пока тащили, но толку от того было, как от козла молока. Он только бубнил свои мусульманские молитвы распухшими окровавленными губами, шлепая ими как пельменями, засохшие корки рвались и кровь стекала по подбородку. Ни хера не сказал урод. Из ушедших на задание бойцов не вернулось пятеро, двое подорвались на растяжках, троих положили в перестрелке. Асланбека расстреляли с утра, больше из прагматичных соображений, чем из злости или мести. Ребят один хер не вернуть, а этого урода не кормить же в плену, пайки тратить.

Ленка бы этот ебучий массаж в два счета освоила, надо ей посоветовать.

Рэд уходит на кухню, достает с полки бутылку и стакан, щедро плещет виски, пьет быстро, большими глотками, наливает второй. Он гипнотизирует мотороллу, пару раз открывает, начиная набирать номер, но тут же сбрасывает. Два часа ночи, позвонить он может только двум людям - Киру или сестре. И Красный, и Ланья тут же спросят: Лена? - и придется что-то выдумывать, что-то объяснять, а главное выслушивать от них умные советы, сводящиеся к одному - брось ты эту стерву, не трепи нервы ни себе, ни ей. Если бы он, блять, мог.

Он сидит на кухне еще час, курит в открытое окно, глядя на спящую заснеженную Москвы, стряхивает пепел вниз - все ни о чем. Проходя мимо комнаты, дергает ручку двери, и она оказывается незапертой, заходит в темную комнату. Лена спит или делает вид, что спит, отвернувшись, он ложится рядом, обнимает ее за талию, утыкаясь в плечо, шепчет прости, я дурак. Она молчит, но его руку не убирает.

Утром они, естественно, встают поздно. До вечера времени полно, но Лена разводит бурную деятельность - надо купить Наташе подарок. Они едут в ювелирный, где она долго перебирает длинные серьги с камнями, прикладывает к ушам, смотрится в большое овальное зеркало, наконец останавливается на каких-то из белого золота. Он, не споря, оплачивает ее выбор - Лена очень любит тратить деньги и очень любит сестру, а тут совпало, два в одном. Потом она придирчиво выбирает розы, длинные, темно-вишневые, на вид почти бархатные, двадцать пять штук, она с трудом обхватывает огромный букет, нюхает их и улыбается.

Рэд не знает, простила ли она его за вчерашнее.

Народу в ресторане полно, братва гуляет. Они подходят к Наташе, поздравляют ее, он целует ее в щеку, обнимает, говорит какие-то пожелания, здоровья, счастья, успехов в театре, Лена почему-то желает ей сломать ногу, но обе заливисто хохочут, и Рэд оставляет их вдвоем, краем глаза заметив Нико.

Он подходит к боссу, рядом тут же оказывается официант, молниеносно наполнивший стакан, Рэд делает глоток, льда в стакане многовато.

- Да ну, какие проблемы, Нико, - он не сводит глаз с Лены, видит, как меняется выражение лица Наташи, она сталкивается с ним взглядом и тут же его отводит, берет Лену за руку, увлекая за собой. - Дерьмо.

Отредактировано Natasha Romanoff (2022-06-07 13:45)

+1

4

Рэда встречали противотанковыми ежами, настороженностью, недоверием; наблюдать, но в близкий контакт не вступать. Хлопали, конечно, по плечам мощными ладонями, спрашивали, как сам, как пулевое, пацаны, что по бригадам были, завистливо выуживали подробности, все подставлялись, сука, но только ради небольших денег и очереди на квартиру, никого государство потом золотым дождем не осыпало, не туда, видно, подставлялись. Нико бабла своим не жалел, башляли всем очень щедро, но денег никогда не бывает мало, всегда найдется, на что потратить, желания у всех примитивные, понятные: квартиру получше, маму в Грецию, сестре - шубу, машину, свадьбу, чтобы не стыдно было, чтобы все, как у людей. Все ждали, чем Нико отблагодарит, а когда Рэд из "шестерок" вдруг взлетел, стало понятно: брата Константинов не обидит.

Крыленко еще в Валентиновке валялся, когда Карпова порешили. Крови очень много было, что даже сквозь заткнутый рот газеты что-то вякали, "Новая" даже как-то расследование решила замутить, но наткнулась на стену: после того, что с Карпом случилось, все языки в жопы позасовывали (трупы, всплывающие по Москве то там, то здесь, в одно дело не связывали, распихали по папкам, по делам, отчитались, по домам; Нико потом едет к ментам с крупными звездами на погонах, с дарами, извинениями, мол, грязь из города вычищаем, они давали добро, спускали сверху приказ ртов не открывать). Никого не жалели, в том числе и тех из карповских, кто с ними сотрудничал раньше и в друзья набивался, ни бригадиров, ни пацанов совсем еще зеленых, только вчера тягавших железо в подвальных залах и отжимающих деньги у малолеток. Разговор о том, чтобы кого-то в ряды Пауков принять, даже не поднимался. Бухарин вякнул что-то, мол, пару ребят можно было и взять, больно способные, но быстро замолчал. В гаражную яму, где зеков карповских хоронили бетоном, провожали в последний путь, и троих афганцев положили. Никто не заступился, не сказал: свои, участвовали в операции "Удар" в Кундузе, свои бы правильную сторону выбрали, а не у зека шакалами бегали.

Они потом пили вшестером, только своими, молча, без тостов, хохочущих девок, громкой музыки, водка сдирала горло, тяжелела в желудке, как схватывался бетон, но в голову не била. Третьей, как всегда, помянули тех, кто из Афгана вернулся "двухсотым" грузовым самолетом. На пятой рюмке Нико сказал, что Рэд теперь будет с ними. Динамо серо, напряженно хохотнул. Арсус нахмурился, оттолкнул от себя полную водки, которую не пил, коротко сказал: "Не наш он. Молодой слишком". Рамсков согласился: "Кипиша больно от него много", и вздохнул, будто у него на плечах снова невообразимо тяжелой ношей лежал брат, которого после зачистки лагеря до точки он тащил на себе. Сибиряк и Восток промолчали, зная, что если Нико что-то решил - спорить с ним глупо и опасно. "Нормальный. Мы такими же были в его возрасте" - "Война его другая, Коль, не наша" - "Не бывает, блять, Миша, других войн. Они все одинаковые, даже здесь, в Москве, война. Кабул, блять." Больше никто ничего не говорил, молча выпили. Хлопали Рэда по плечу, но близко не подпускали, держали на расстоянии.

Московская война все продолжалась - закапывали одного, наглого, жадного, вылезал на свет кто-то другой, занимал пустующую нишу, шел за быстрым баблом и влиянием, дрался за место под солнцем. Нико тем и опасен был, что никогда не расслаблялся - на этой войне нет увольнительных, нет отпусков, нет праздников, расслабишься - пристрелят, как бешеную собаку, в подъезде собственного дома, на перекрестке во время вечерней пробки, на ступеньках около Большого, пока ждет свою Наташу после спектакля, на который не успел, потому что разговор с серьезными людьми был. Остальные заплывали жиром, чувствовали себя хозяевами, гнули пальцы, думая, что их не достать, что эти стекла пулями не пробить. Где стояли бронированное стекло, Нико приказывал использовать противотанковые снаряды и подрывал днища. Если прятались, трясясь, отправлялась Галя - стройная высокая, модельной внешности, чисто Кейт Мосс, Галя, которая никогда не промахивалась и стреляла прямо в лица.

Он был опасен тем, что один не был. В паутине сидели жирные ядовитые пауки, каждый из которых готов устроить кровавую баню тем, кто им объявит войну. После показательной расправы над тюменскими "гастролерами", которых по дешевке купил Карпов, потому что никто другой не брался, потянулись в Москву гонцы из других городов, с заверением, что ни при делах, что никогда, что Москва пусть сама разбирается (что пусть сожрет друг друга), что Нико они очень уважают, и что Карпов сам берега попутал. И все те, кого Нико уже похоронил, методично вычеркивая из списка, устраняя, как цель за целью, на карте военных действий.

Он это делал, чтобы у своих было все. Чтобы были деньги на любые нужды и на капризы. Чтобы наташин этот Пчелинский даже дышать на нее боялся, не то, чтобы посмотреть криво или лапу положить липкую. Чтобы жили нормально, чтобы бабы рожали в немецких и американских роддомах, чтобы мама из окна видела горы и озеро, а не кирпичную стену, чтобы получали все, что хотели, чтобы порядок был в Москве, чтобы было чисто, а сколько для этого положить придется, Нико было плевать.

Так и Рэду отсыпали щедро. Даже девчонка долго артачиться не стала, встревать в воспитательных целях не пришлось. Наташа с ней больно миндальничает, цацкается, подарочки, поцелуи, уговоры, телефонные разговоры, но Нико в это не лезет, пусть что хочет, то и делает, но выбор за нее уже сделали, так будет лучше, он знал, как будет лучше, все остальные смирно - выполнять, раз он так сказал.

Нико следит за взглядом Рэда, смеется, сигаретный дым у него из-за рта кусками вырывается.

- Да не кипишуй ты так. - Наташа моментально забывает о своем празднике, выглядит обеспокоенной, побледнела даже, говорит быстро-быстро, как будто успокаивает. Блять. Нико так и знал, что Ленка что-то изобразит, испортит такой день. Но опасливо расслабленной позы Нико даже не меняет, так и остается сидеть, чисто хищник, слишком сытый, чтобы бросаться на наглую добычу. - Никуда она теперь от тебя не денется, пока сам не решишь, что надоела. Нравится тебе мозг себе ебать, дело твое, я не осуждаю.

Нико достает из кармана классических брюк - Наташа выбирала, потом возила еще по портным, подгонять по фигуре, чтобы как в лучших домах Парижа, - бархатную коробку с кольцом. Когда он Аню замуж звал, то кольцо было самое дешевое, серебряное, почернело быстро. У нее и платья красивого не было, взяла у соседки что-то белое, фату оторвала на рынке, сама ее заколками закрепила. Мама туфли свои достала, которые держала в шкафу как драгоценность, ей отдала. Другое время было. Сейчас Нико скорее удавится, чем даст Наташе ходить в обносках - или кому-то из своих позволит побираться по комитетам и кабинетам, требуя выплаты и льготы, голодать, стоять в очередях или лежать в городских больницах в коридорах, ожидая то ли смерти, то ли врачей.

- Я тоже сдохну скорее, чем больно ей сделаю. - Нико указательным пальцем с зажатой сигаретой трет висок. - Но она и ведет себя нормально. Вела бы себя по-другому - и разговор был бы другой.

[nick]Nikolai Konstantinov[/nick][status]паучьими тенетами[/status][icon]https://i.imgur.com/GNLKCm2.png[/icon][fd]<a href="http://simpledimple.rusff.me/">au: лихие пришли времена</a>[/fd][lz]сожрите друг друга[/lz]

0


Вы здесь » horny jail crossover » альтернатива » от лихачества до лиха


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно