horny jail crossover

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » horny jail crossover » альтернатива » сестры


сестры

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

— лена белова, наташа романова
https://i.imgur.com/P4Ugbti.png москва, россия 1992-1996

Старшая сестра — это такое специальное божье наказание. Она всегда оказывается права.

[nick]Yelena Belova[/nick][status]стрелки[/status][icon]https://i.imgur.com/5gJYkTi.png[/icon][fd]<a href="http://simpledimple.rusff.me/">au: лихие пришли времена</a>[/fd][lz]если хочешь, это так просто, завтра утром ты станешь взрослой[/lz]

Отредактировано Yelena Belova (2022-06-07 13:53)

+2

2

Она уходит после первого урока. Подходит к классной с жалобной скороговоркой "Плохо себя чувствую, живот болит, отпустите", и та безнадежно машет рукой, мол, да иди. Ава Орлова отпрашиваться не подходит, сбегает с Леной так, нагоняет уже на крыльце, все равно с тех пор, когда Анне Ивановне из Афганистана прислали цинковый гроб, она потеряла ко всему интерес - им было смешно, когда она часто-часто моргала глазами, ошибалась с оценками в классном журнале, путала параграфы и страницы и забывала записать им домашнее задание, но ей, кажется, было все равно. Когда звенел звонок, она оставалась в пустом классе - худой меловой силуэт в каких-то отстойных клетчатых шмотках, сгорбленный над тетрадками. Домой она шла, тяжело переставляя ноги, шоркая ими по опавшей листве. Беловой она кажется древней старухой.

Сочинения по лермонтовскому "Мцыри", даты Куликовской Битвы и Ледового Побоища, длинные изогнутые уравнения, деревянный пол физкультурного зала - вместо этого целая прорва времени. Они с Авой идут в дальний двор, шугнув какую-то мелюзгу с качель, она разбегается с ругательствами, подслушанными у взрослых. Раскручивают ржавую скрипучую карусель по очереди, успевая откусывать от одного горячего пирожка с картошкой, обсуждая, где бы заработать денег. Ава предлагает стащить у ее старшей сестры косметику, накраситься поярче и пойти ночью на "точку", и пожимает плечами, когда Лена крутит пальцем у виска и называет ее дурой. "А что?" обиженно говорит Орлова, у Лены начинает кружиться голова и тошнит, то ли от движения, то ли от жирного масляного теста, "Сестра же туда ходит, утром заработанное приносит, говорит, нормально, не обижают". Орловы в прошлом году переехали в Москву из Одессы, денег не хватало. Мама Авы вроде торговала на рынке и иногда приносила младшей дочери какие-то вещи, говорила, что импортные. Лена ей завидовала немного, ей бы такую мать.

Около универсама они прощаются (из открытых дверей на расстоянии двадцати шагов тянет тухлой рыбой и немытыми холодильниками), красные волосы Авы еще долго мелькают среди осенних деревьев и ранних меховых шапок, польскую краску ей подарила сестра, цвет получился яркий-яркий, как барбарисовая карамель. На лестничной клетке Лена долго возится, тянет время, перебирает ключи, прислушивается к тишине в квартире и всматривается в пустой черный дверной глазок. Она скучала по тем временам, когда приходила и в коридоре ее встречал стрекот швейной машинки, включенное радио и густой запах супа с галушками (тренер есть запрещал, оттого он казался Лене в десять раз вкуснее) - вот бы сейчас открыть дверь, а там мама шьет и подпевает густому голосу Кобзона...

"От Коли письмо пришло" от неожиданности Лена вздрагивает, не услышав, как Ланья Крыленко спустилась на один проем вниз, замечталась совсем о том, чего не будет, "Он просил передать тебе привет". Белова в ответ говорит что-то неразборчивое, пока открывает верхний хлипкий замок, Ланья просит повторить, и она говорит чуть громче уже из темного коридора, прежде чем захлопнуть дверь: "Ага, а ему два".

Дома было тихо. Тикали часы. "Охотники на привале" рассказывают друг другу о чем-то увлекательно, травят байки, у их ног лежат мертвые звери. На зеркале висит открытка из Киева - от бабушки, на Пасху. Пахнет кисло, как будто рвотой и водкой, еще хуже, чем в универсаме или школьной столовой. Лена бросает сумку с учебниками в углу, не разуваясь, проходит в комнату, чтобы проверить, все ли нормально с мамой. Касается ее теплой, исколотой иголками руки, почти погребенной под чужим незнакомым похрапывающим телом, убирает с лица волосы и быстро целует маму в лоб, осторожно, чтобы не разбудить.

(В начале года какой-то мамин собутыльник успел проснуться, начал орать, ударил Лену по лицу - на крики прибежал Коля Крыленко, который был в увольнительной, кажется, руку тому сломал, то ли просто вывернул, или больше напугал... Ленина мама потом Крыленко проклинала, стучала шваброй в потолок крыленковской квартиры и любовника своего успокаивала, спрашивая, болит? болит? пока Лена на лестнице молча рассматривала заплывший глаз в карманное зеркало, которое ей дала Ланья. "Тебе больно?" спрашивает она, и Белова качает головой. "С бревна было падать больнее. Ерунда. Я же все равно красивая, да?" - и на Николая смотрит)

Початую, почти полную бутылку водки Лена забирает с собой, выливает ее в раковину. Долго сидит на кухне рядом с пепельницей, полной окурков, и соленой рыбой, которую облепили уже сонные, засыпающие к зиме мухи, прежде чем решиться. Адрес у нее давно уже был вырван страницей из маминой записной книжки. Как только мама с пьяных глазах выболтала, что у нее (тоже!) есть сестра, да еще и балерина, аж в Большом, Лена поехала к театру, чтобы на афишах найти имя Натальи Романовой. Долго искала, пусть даже мелким шрифтом, пусть даже не на главных, а где-то сбоку, а потом все-таки решилась зайти в кассу, спросить - бабка в оконце зыркнула на нее злобно, глаза у нее были похожи на две пластмассовые точки на спицах, захлопнула дверцу, чуть не отбив Лене пальцы. "Это сестра моя!" зачем-то говорит она вслух, и получает ответ сквозь закрытую кассу "Да хоть императрица. Иди отсюдова"

Нужный дом она находит без труда. Район здесь лучше, чем тот, в котором живут Беловы, стоят импортные машины, из подъездов выходят хорошо одетые люди и очень красивые женщины в красных туфлях и с красными губами. В худой ветровке Лене холодно, безоблачного лета будто и не было, было и прошло, она ныряет в закрывающуюся дверь, поднимается на нужный этаж, даже находит дверь с номером, но звонить не решается. Садится на подоконник, подобрав под себя ноги, расковыривает в капронках пошедшую вниз стрелку, решает подождать. У кого-то на улице в машине играет магнитола, слов не слышно, только музыка, под которую танцевать на дискотеках до упаду. Ава говорит, что сестра ее возьмет на такую.

Она знает только то, что Наташа очень красивая - и еще рыжая. Наверное, они совсем не похожи, обе пошли в своих матерей, а не в отца, Лена так и вовсе копия Оксаны Беловой с ее старых фотографий, еще не раздутой от водки, еще не потерявшей привлекательность (мужики, которых она водила, любили ее и такую - громко любили, что соседи начинали бить в стену кулаками и звонить по батареям, как по колоколам). Мимо нее вниз легкой походкой спускается девушка, только мелькает медь под шелковым платком, Лена спрашивает ее в идеально ровную спину:

- Наташа? Ты - Наташа? - девушка останавливается, смотрит вопросительно. Они и правда совсем разные, как Москва и Киев. Лена спрыгивает с подоконника, отдергивает дермантиновую юбку. - Привет. А я - твоя сестра.

[nick]Yelena Belova[/nick][status]стрелки[/status][icon]https://i.imgur.com/5gJYkTi.png[/icon][fd]<a href="http://simpledimple.rusff.me/">au: лихие пришли времена</a>[/fd][lz]если хочешь, это так просто, завтра утром ты станешь взрослой[/lz]

+2

3

[nick]Natatalia Romanova[/nick][status]ля-ля-фа[/status][icon]https://i.imgur.com/5Navj4I.png[/icon][fd]<a href="https://simpledimple.rusff.me/">AU: ЛИХИЕ ПРИШЛИ ВРЕМЕНА</a>[/fd][lz]любовь предъявляет счета - оплачивай[/lz]

Балерины звучит лучше, чем шлюхи, кидает она матери, прежде чем хлопнуть дверью. Заебала. Хочется взять ее за плечи, встряхнуть несколько раз, чтоб голова мотнулась, а зубы лязгнули, крикнуть ей прямо в лицо: раскрой глаза, дура, ты не видишь, что происходит, нет больше никакой великой страны, да, может, и не было никогда, отъебись уже, живу, как хочу.
Вместо этого Наташа хватает сумку и плащ и вылетает из дома, слыша вслед причитания матери, все ее охи и вздохи, совсем обнаглела, в кого только такая, вырастили на свою голову. Одевается уже на лестничной клетке, выдыхает и спускается по лестнице.

Злость клокочет и выкипает забытой на плите водой, поставленной под пельмени, бурлит, а толку чуть. Да что толку на мать обижаться - некоторые просто не могут переступить через себя, принять реальность, предпочитают иллюзии, цепляются за прошлое. Мать всегда такой была, все еще в союзе нерушимом, делает вид, что все вот-вот вернется обратно - как страус, блять. Наташа зло усмехается: страусов не пугать, пол бетонный. Бесит. Строит из себя великомученицу.

С отцом так же себя вела, руки заламывала истеричка, тысячи проклятий на его голову призывала (и ни одного нецензурного слова, что Наташу раздражает еще больше, вот назови мудака мудаком, тебе же легче станет, но нет, мы московская интеллигенция, мы до такого уровня не опускаемся). Так и не простила ему его киевской бабы. Может, и правильно, что не простила. Наташа бы тоже не простила, так ему и надо мудиле.

Она останавливается и начинает медленно поправлять платок, перевязывает узлы, убирает выбившиеся пряди, выдыхает глубоко. Вот как это у нее получается, магия какая-то: начала со злости на мать, переключилась на отца. Это тоже мамино, сколько лет прошло, а так и не забыла, при любом удобном случае ввернет: ну ты как папашка твой, вся в его породу. Наташе в этом слышится: шалава гулящая - взрывается моментально.

Неделю назад они вернулись из Праги, вывезли корду, а афиши пестрели по всему городу - лучшая труппа Большого театра, прима-балерина, постановка Грегора Пчелинцева, бла-бла-бла и прочая брехня. Надя прямо говорила: вывез девочек потрахаться. Грегор туманно намекал на банкет с продолжением, пачка долларов торчала у него из кармана.

Людмила Антоновна зверствовала в этот особенно, словно специально выискивала недочеты, орала прямо над ухом: подобрали свои кисели, если ты свою жопу не подберешь, мы на ней к восьмому марта стол накроем, висите как белье на веревке. Наташа приходила в номер (один на четверых) и падала, какие там продолжения, к чертям собачьим. Несмотря на брак и халтуру, собирали полные залы, в ресторан Наташа не шла, придумывала головную боль и забитые мышцы. Надя возвращалась под утро, говорила: зря ты так, че ломаешься, так и будешь всю жизнь у воды стоять, недотрога.

Наташа натягивала одеяло на голову: теперь я живу в этом домике. Из Праги везла матери духи в красивой изумрудной коробочке и кожаные перчатки. Мать поджимала губы, заводила старые песни про низменность материального и мещанскую психологию. Надя приходила на репетицию в фирменных джинсах, выдувала огромные пузыри из жвачки, они лопались ей на лицо. Имя Нади ван Дайн на афишах, Наташа кривится от дурацкого псевдонима. Ей кажется, такое имя должно быть совсем в других титрах - сосед по дому, студент физтеха, устроил сейшн, когда предки на дачу укатили, демонстрировал новый видик и фильмы определенной тематики. Наташа мстительно думает, что Надя лучше бы смотрелась в таком фильме, чем с ее отвратительными батманами на сцене. Вслух она ничего не говорит, когда Пчелинцев заходит в гримерную, не постучавшись, оглядывая полуголых балерин хозяйским взглядом, старается отвернуться. От масляных липких взглядов Грегора хочется вымыться хлоркой.

Ссора с матерью выбила из колеи, заставила выйти раньше, теперь Наташа злится еще и на это, можно пойти до театра пешком. От Абельмановской улицы, мимо монастыря, на Яузскую - всего-то час идти, прогуляться, выветриться.

На подоконнике между вторым и третьим этажом, подобрав под себя ноги, сидит незнакомая девчушка, мелкая, явно школу прогуливает. Когда Наташа проходит мимо, окликает ее вслед, Наташа оборачивается. Как в кино, блять.

- Тебя Леной зовут? - она долго всматривается в лицо девочки, ищет похожие черты, никакого сходства, ни малейшего.

В голове визгливые ноты маминого голоса: и ладно бы нормальную нашел, я бы поняла, а то приезжую, лимитчицу, а та рада стараться, моментом понесла, поздравляю, теперь у тебя сестра появилась, Леной назвали, беги помогай пеленки замывать.

Девчонка очень худая и вся какая-то угловатая, смотрит исподлобья, с подозрением. Наташа подходит ближе - ну, девчонка как девчонка, из-под дешевой юбки торчат не ножки-палочки, а вполне накаченные ноги, фигура спортивная, хоть и недовес невооруженным взглядом виден. Вроде гимнастикой она занималась какой-то. Мать с упоением маньячки следила за судьбой разлучницы, гадко радовалась: спивается его красотка, кто бы сомневался, дочка вся в лохмотьях ходит, чисто бродяжка. Наташа не отвечала, попробуй вступи в разговор - мигом причислят к врагам народа. Это всегда так, за неимением отца, ушедшего из семьи хрен знает сколько лет назад, мать все свои обиды высказывала ей. Чем дальше, тем они были сильнее и горше, слова злее, говорят, что время лечит, но в случае матери как раз наоборот - вечно открытая рана начала гнить и воняла на всю квартиру.

- Так, пойдем со мной, по дороге расскажешь, что случилось, - решает Наташа, не хрен в подъезде разговоры вести, где ушей и глаз из каждого дверного глазка. - Ты голодная?

Ветер налетает возле подъезда, Наташа косится на девочку, приходит мысль подняться домой за теплой курткой, одета Лена слишком легко для такой погоды. Наташа смотрит на часы, возле Таганской есть старая пельменная, не на ходу же слушать, она решительно заворачивает за угол дома.

Странным образом злость выкипела до дна, не осталось ни капли. Столько потерянных лет, столько маминых слез - и нет, идущая с ней рядом упрямая девочка никак не ассоциируется с ними. Наташа катает на языке чуждое слово - сестра - и улыбается.

+2

4

Тренера орали, заставляли их отрабатывать наскок Силиваш снова и снова - девочки в старых тренировочных купальниках зябко дергались, как лошади, и боялись сломать о бревно шеи. Лена из-под палки выполняла прыжок в стойку на плечах - деревянное ребро упирается в позвонки, - делала поворот корпусом на сто восемьдесят, держала равновесие, грудью лежала на бревне, винт, еще один, еще, держать это бревно крепко, как будто чью-то руку, Иван Петрович сбоку срывается на визг пилы "Дружба". Ей, в общем-то, было пофиг, крутить ли петли на брусьях или сальто или двигаться в вольных комбинациях, что говорили - то и делала, тренера в тренерской пили водку за ее олимпийские медали, ее любили, выделяли, других гоняли, как сидоровых коз, что в раздевалках они рыдали и сквозь сопли хотели что-то себе сломать. Хитрые наскоки на бревно - в том числе и наскок Силиваш, - потом не выполняли, когда за это перестали давать дополнительные баллы, лучше входить в комбинацию без риска падения, просто -

Например, сказать "Привет. А я - твоя сестра". Что проще то, ошибиться почти невозможно. Лена внутренне подбирается вся, делает глубокий вдох, как перед выполнением серии из четырех элементов, ожидает от Наташи плохого: колких слов, неприязненного взгляда, который бегло измерит, оценит и вынесет вердикт, скучающего и надменного "Ты вообще кто?" или агрессивного "Что сюда приперлась?" (считалось, что думать о падении нельзя, обязательно упадешь, запутаешься в ногах, запнешься на предножке, не докрутишь "отвертку", но Белова первые места брала как раз потому, что об этом только и думала) - держит наготове такой же грубый ответ, нервно подгибает пальцы в туфлях с отбитыми слезшими носами.

Мама про Наташу не говорила ничего - ни плохого, ни хорошего. Когда начала пить тихо, понемногу, и из пьяных собеседников у нее только Лена была, долго рассказывала про Романова, про то, как познакомились с ним в метро, и она была в том платье, что сама себе пошила (там, в шкафу, тебе достанется) из чехословацкого отреза, дорогу-ущего, поток воздуха вверх подол поднял, как завизжала, он вздрогнул сначала, потом рассмеялся, до общежития проводил, завтра у проходной ждал с цветами, я таких цветов, Леночка, никогда не видела, где достал, не знаю. Постепенно рассказы становились все более откровенными - про взятки администратором гостиниц, чтобы селили без печати в паспорте, про жену его, что до коменданта дошла, что Оксана Белова проституцией занимается, и про то, как выслеживала ее, в руки вцеплялась, требовала отпустить, у него семья, дочь!.. "У меня уже тогда ты была" говорила мама неожиданно трезвым ясным голосом, "Я точно знала, что у меня девочка будет, Елена, Леночка, Ленуся, звездочка моя, солнышко, сходи еще за бутылкой, к торгашам, за угол"

- Да ничего не случилось, просто пришла. - Лена шмыгает носом, прячет руки в карманы, где перебирает монетки, фантики от конфет, бусины от фенечек, что вечно впихивает ей Ава, и билетики на трамвай. Она идет за Наташей, нырнувшей в темную арку. Около нее как раз и стояла машина, дергающаяся от громкой музыки, водитель Лене подмигивает, и она еще долго чувствует похожий на мокрицу взгляд, ползущий прямо по ее ноге. - Не, я ела.

Во рту сразу масляный вкус съеденного на пополам с Авой пирожка. Есть хотелось, но было нельзя, и чтобы не думать о еде, Лена мысленно представляет, как открывает кастрюли (у них на боках ягодки и цветочки) у них в холодильнике и смотрит на наросшую на украинский борщ зелено-белую плесень. Аппетит сразу пропадал.

- Я вообще-то гимнастикой занималась. - зачем-то сообщает она сестре, словно Наташе это могло быть интересно, деловито уточняет. - Спортивной. Кандидатом в мастера спорта была. Бросила три месяца назад, теперь вот разожраться боюсь.

Иногда она, конечно, скучает по спортивным залам со спертым воздухом, легкостью полета, сборам в Челябинске и девочкам, а потом как вспоминает синяки, которые не успевали сходить и которые на соревнованиях приходилось замазывать жирным слоем "Балета", удары всем телом о перекладину, спортивный массаж до задыхающихся рыданий и мужиков, которые тебе в промежность заглядывают, и просто вслух желает им всем нахер пойти.

Лена идет по наташиной Москве как гость - любопытно пялится на припаркованные машины, заглядывает в окна на первых этажах, шепчет "кис-кис-кис" бездомным, но холеным и толстым котам, читает вывески фирм и магазинов. Здесь "сталинки", высокие потолки, зеленые скверы прямо во дворах, где в Чертаново обычно ржавые качели, ходящие ходуном, разбитые бутылки и бычки от сигарет. Жить так долго в одном городе и не встречаться никак. В школе рассказывали про тела, которые двигаются каждый на своей орбите, если они с нее сходят, то могут столкнуться, часто с разрушительными последствиями - как Оксана Белова встретилась в метро с Алексеем Романовым, и вот что случилось.

В пельменной пахнет наваристым бульоном, на столах клеенки и креманки с худыми полупрозрачными бумажками в качестве салфеток, железные вилки на раздаче и грубые женщины за стойкой, зато с яркой-яркой розовой помадой. От еды Лена все-таки отказывается и просит только чай.

- Мне от тебя ничего не надо. - говорит она внезапно, выставляя ладони перед собой и разглаживая морщинки на скатерти. Спокойно, по-деловому говорит, чтобы Наташа знала, что она пришла не для того, чтобы что-то клянчить. - Просто посмотреть на тебя хотела, какая ты.

Прищуривается, сравнивая сестру Авы и Наташу, и удовлетворенно решает, что Наташа все-таки намного красивее. Мужчины на них заглядываются, жуют пельмени, у них в уголках рта укроп и слюна.

- Ты с отцом часто видишься? - слово "папа" произнести не получается, "отец" какое-то безликое, просто человек, который дал отчество, но остался жирным прочерком в свидетельстве о рождении. - Я его последний раз видела, мне четыре было. Мама каждый год подарки готовила, говорила, что от него, я только потом поняла, что никакой он не пилот, не полярник и не капитан дальнего плавания. А потом, когда она... - Лена конец фразы запивает чаем. Стало стыдно почему-то говорить, что мама беспробудно пьет. - Перестала, в общем. У меня даже фотки его нет... Ни-од-но-й.

[nick]Yelena Belova[/nick][status]стрелки[/status][icon]https://i.imgur.com/5gJYkTi.png[/icon][fd]<a href="http://simpledimple.rusff.me/">au: лихие пришли времена</a>[/fd][lz]если хочешь, это так просто, завтра утром ты станешь взрослой[/lz]

+1

5

[nick]Natatalia Romanova[/nick][status]ля-ля-фа[/status][icon]https://i.imgur.com/5Navj4I.png[/icon][fd]<a href="https://simpledimple.rusff.me/">AU: ЛИХИЕ ПРИШЛИ ВРЕМЕНА</a>[/fd][lz]любовь предъявляет счета - оплачивай[/lz]

Партию Одетты и Одиллии в Лебедином озере исполняет одна балерина, в детстве ты смотришь просто прекрасную сказку, не сильно вдумываясь в светлое и темное начало - просто сказка, добро и зло. Одетта - добрая, Одиллия - злая, никаких полутонов, дополнительных красок, никаких сомнений.

Мать истерила, что украинская любовница разрушила семью, увела мужа и отца. Наташа была с ней заодно, смотрела на отца заплаканными глазами, ненавидела неизвестную ей Оксану и маленькую Лену всей душой. Если бы не они, папа продолжал бы жить с ними, ходил с Наташей в зоопарк и в парк Горького, покупал мороженое и сладкую вату, пока мама не видит - она всегда придирчиво смотрит на то, что Наташа ест, говорит, ну какие тебе булки, посмотри, себя не жалеешь, партнеров будущих пожалей. Папа ничего такого никогда не говорил, втихаря баловал, когда вел гулять. Теперь будет баловать другую дочку, Леночку, а Наташу совсем забудет, перестанет любить, все из-за нее, не нужно мне никакой сестры, никогда не нужно. Мама представлялась несчастной Одеттой, а Оксана - злой, отвратительной Одиллией.

Отец не ушел к новой семье, отчего мать несколько недель ликовала, рассказывая в подробностях, упиваясь деталями. Отец просто ушел, уехал из Москвы в Ленинград, какое-то время еще писал письма, поздравлял с новым годом и днем рождения, мама передавала их Наташе вскрытыми, хотя на конверте было написано крупным почерком отца "Наталье Алексеевне Романовой лично в руки", мать считала своим долгом сначала самой прочитать, что пишет бывший муж. Иногда он звонил по междугородной линии, Наташа ждала длинных гудков, щелчков, ответа девушки-диспетчера: переключаю, Ленинград. Со временем звонки становились реже, письма тоже, потом прекратились. Вроде бы отец еще раз женился, но точно она сказать не могла.

Наташа смотрит на Лену, обхватившую руками стакан горячего чая, отходит к раздаче и возвращается с тарелкой бутербродов с сыром и бужениной.

- Ерунды не говори, - Наташа делает глоток чая, слишком сладко, хочется разбавить холодной кипяченой водой, а говорят еще с сахаром в стране напряженка. - Не будет с тобой ничего, ешь давай. Хотя бы без хлеба бери.

Интересно, Ленина мама тоже тщательно следила за питанием дочери, каждое утро заставляла вставать на холодные весы, записывала в тетрадь, сравнивала, готовила котлеты на пару и солянку из капусты, делала вид, что целует в щеку, а сама обнюхивала, на предмет не ела ли дочь запретный шоколад, так обычно нюхают, чтобы учуять запах сигарет. Или тренера с этим справлялись и без мамы, отбив охоту есть навсегда, создав стойкое понимание, что еда - это плохо, голодай, не то разожрешься как свинья. Пару лет назад однокурсница Наташи выкинулась из окна, написав в предсмертной записке “мама, я просто очень хотела есть, прости”, скандал был страшный, даже журналисты в училище приезжали. Наташа ходила на похороны, никто из педагогов не приехал, они считали самоубийцу слабой, не смогла, не вытянула, испугалась отчисления, решила таким образом сманипулировать, в балете таким не место.

- Правильно сделала, что пришла, - Наташа думает, что сама бы вряд ли стала Лену разыскивать, не у матери же спрашивать, ну висело бы где-то на задворках памяти знание, что у тебя сестра есть, папашка блядун на стороне прижил, ну и что теперь, у всех своя жизнь. - И даже если нужно что, приходи. Вот номер рабочий возьми, звони, мне если что передадут.

Наташа быстро пишет на салфетке телефон театра. С каждым словом словно какая-то стена рушится, которую не она строила, но тяжелый воздух становится проницаем и прозрачен, и вот уже Лена улыбается уголками губ совсем как папа, и волосы за ухо закидывает быстрым движением, точно как он, они снова выбиваются, падая на лицо. Такое странное узнавание - Наташа должна была бы ненавидеть, сказать, из-за тебя, из-за твоей матери наша семья распалась, отец ушел, ненавижу тебя, ненавижу. И нет - ничего такого, ни одной мысли. Для этого нужно было стать взрослее, чем тогда, увидеть, что с матерью невыносимо жить и долго находиться под одной крышей, что отец и раньше ходил от жены налево, сбрасывая пар, просто в случае с Оксаной это стало известно, да еще и ребенок появился. Что во всей этой истории Лена не меньший пострадавший, а то и больше, у нее, Наташи, любящий папа, по крайней мере, был большую часть детства, а Лене достались рассказы про летчика и космонавта и купленные матерью подарки, типа отец прислал прямо с Байконура.

- Давно не виделись, - качает головой Наташа. - Он в Питер же уехал, поначалу звонил, потом перестал, а я искать не стала, не хочет и не надо.

Гордая потому что очень. Бросил меня - ну и катись колбаской, тебе же хуже. Лену тоже бы не стала искать, не подумала даже. Смотрит на сестру как на отражение в кривом зеркале, пока Наташа мосты сжигает, Лена их строит - хрупкие, веревочные, опасные, чуть не так ступишь, разобьешься, а идет по ним, не боится.

- Сильно пьет? - Наташа понижает голос, мама, конечно, говорила еще несколько лет назад, что Оксана спивается, мужиков водит, но Наташа считала, что мать больше преувеличивает, просто надо ей, чтобы у разлучницы все плохо было, хуже, чем у нее. - Деньги есть у вас?

Наташа протягивает руку, касается пальцев Лены, сжимающих стакан. Вспоминает, что из Праги несколько футболок привезла, одну точно можно Лене подарить. Странная ты штука жизнь, подкидываешь такие фокусы, разворачиваешься новой стороной, как монетка, встающая на ребро, даешь шанс жить по-новому, выбрать другое, не кидать зажженную спичку за плечо, чтоб мост полыхнул заревом, не уходить, не оглядываясь.

- Хочешь, пойдем со мной на репетицию? - спрашивает она. - Ты на балете была когда-нибудь?

+1

6

Она никогда себя не жалеет - Иван Петрович говорит гордо, с похвалой "Характер!", бережет ее для пьедесталов и Олимпиад, себя видит заслуженным тренером Союза, в новой квартире от государства и в черной волге, называет "второй Леной Мухиной" (никто не говорит о ее тяжелейшей травме позвоночника, жизни в инвалидной коляске, девочки из секции собирают яркие астры и георгины цвета спортивного трико советской сборной, когда идут к Мухиной в гости, поздравлять с днем рождения, Белова остается на лестнице), но не бережет в зале, нагрузку давая такую, что другая бы сломалась; Иван Петрович раньше мужчин тренировал, поэтому с девочками миндальничать не собирался, когда одна упала, повредив остистые отросткки шейных позвонков, он продолжил орать на нее даже тогда, когда ее в больницу увезли на скрипучей ржавой скорой.

Когда Лена падала, она не плакала, зажмуривалась до россыпи звезд в глазах, каталась по гладкому мату, сцепив зубы, беззвучно ругаясь себе под нос, потом вставала - и повторяла все еще раз. Мама плакала над ее синюшными ногами, сколотым о бревно зубом, двумя тренировками в день, отставленной в сторону тарелкой украинского борща, наваристого, с кружками жира на поверхности, выступающими ребрами и зло поджатыми губами, ну, улыбнись, Леночка, улыбнись, хочешь на карусели в парк Горького? Лена не хотела в парк Горького, она хотела на перекладины, повторить, что утром не получилось, потому что она должна быть на первом месте, второе и третье - подобны маленькому концу света, о том, чтобы остаться без медали, и вообще говорить не стоит. Быть лучшей среди всех, сильнее, выше, быстрее, может быть, тогда и папа увидит о ней репортаж по центральным каналом, поймет, приедет. Дурой такой была, страшно вспомнить.

Не плакала, когда ударилась ребрами о жердь так сильно, что жердь расщепилась на несколько частей, кажется, сломала, но на посидела на мате с краешку, встала и отработала еще и вольную. Не плакала, когда Иван Петрович орал ей в спину пьяным заплетающимся языком, петушиным срывающимся фальцетом: "На панель пойдешь! Под забором сдохнешь! Сопьешься!" (Горбачев по телевизору выступал - так не сорвался, только когда с уходом Лены из сборной понял, что растворилась его так и не полученная вне очереди черная волга). Не плакала, когда доставала ту самую кастрюлю с прокисшим борщом, поняв, что больше мама ничего не приготовит и на кухне сидеть не будет в одиноком ожидании, когда дочь вернется, побудет с ней, а не бросит: "Я пошла, пока", чтобы погулять с Авой перед тренировкой. Не плакала, когда поняла - чтобы сейчас что-то добиться, надо тени поярче, быть понаглее, не бояться ничего, стиснуть зубы, собери сломанные свои ребра, вывихнутые пальцы, остистые отростки и вставай, еще "вольную" прыгать, никто тебе способен боль причинить, только ты сама можешь.

А вот сейчас - вдруг захотелось. Защипало в носу и в глазах так, словно туда насыпали "щипучку". Стало так жалко себя прямо, что заплакать бы прямо над этими страшными бутербродами с заветренным сыром и жирной, как холодец, бужениной с полоской белого сала, просто от чужой доброты, от этого немного ворчливого "ерунды не говори", так могла сказать только мама (или старшая сестра), Лена боится, что если плакать начнет, то так и не сможет остановиться, поэтому говорит себе: "Тебе бы только себя пожалеть", так говорил Иван Петрович, когда вытаскивал ее на сборах из кровати в шесть утра, давай, бегом, ты же хочешь быть лучшей, чего-то добиться - или хочешь быть как все?

Она пальцами отдирает кусочек пластилинового желтого сыра, улыбается размытым цифрам на салфетке - не смей рыдать, что теперь есть, кому позвонить, кроме как в дверной звонок квартиры Крыленко этажом выше, - пластилин на язык, салфетку в карман куртки, карман - на замок, чтобы не потерять, не выбросить случайно вместе с билетиками и фантиками. И неожиданно по-взрослому совсем кивает, соглашаясь с "Не хочет и не надо".

Удивительное открытие, которое заставило Лену будто вырасти сразу из своих тесных глупых четырнадцати лет - никто не обязан тебя любить, даже папа, даже мама, даже старшая сестра. Десятилетняя Лена, которая выполняла элементы космической сложности, чтобы выиграть золотую медаль и принести ее Алексею Романову, мол, смотри, какая у тебя дочь, бы спорила с сегодняшней Леной до хрипоты. Как так, да неправда, он просто не знает, он просто занят, он просто потерял адрес, телефон, не может найти по справочным службам. Белова смотрит на такую красивую и такую талантливую Наташу, которая перед ней делает маленькие глотки невозможно коричневого и чересчур сладкого чая, и думает - если Наташа отцу тоже не нужна, то и вторая дочь тем более. "Ну и пропади пропадом в своем Ленинграде" решает Лена, и становится легче, как будто вправила давно стоящий не на своем месте сустав.

Еще один остался, все время ноет, признавать страшно, но нужно - "Больно будет, но потом станет легко-легко" говорил ей Иван Петрович, но, как и все взрослые, безнадежно врал. Больно будет, а потом еще будет, и еще, и еще.

- В последнее время да. - признается Лена кисло, волосы за уши заправляет и посматривает в ответ на тех, кто на них пялится, мужики глаза отводят. - Раньше лучше было, а сейчас у нас притон какой-то. - слово "притон" само на язык напрашивается, подслушанное у чужих, так соседи про квартиру Беловых говорят, в полный голос, на лестницах, все пристыдить пытаются. - Деньги есть, бабушка присылает с пенсии. - вместе с проклятиями, мама на кухне рыдает после таких писем, прямо взахлеб, Лена ее утешает как-то бесполезно и пусто, дает ей воды, хотя нужна водка.

Говорить об этом дальше не хочет. Просыпается снова упрямство: сказала же, что ничего не надо, сказала же, что нормально, деньги есть, пусть сестра не вздумает ничего ей с барского плеча подкидывать, бутербродами задабривать, она без Наташи долго жила, все эти четырнадцать лет, толком знать ее не знала - подачки, Лена знает четко, унижают, если берешь - становишься должным, а по долгам - платить надо, всегда. Беловой хочется независимой быть, свободной, как в момент, когда взлетаешь над брусьями, тело ничего не весит, голова под самой высокой крышей спортивного зала.

- Один раз, на "Щелкунчике". - признается неохотно, балет кажется смешным, устаревшим, кто на него вообще, кроме пенсионеров, ходит? Спохватывается смешливо, тревожно. - Это же балет, да? Хочу, конечно.

Из пельменной они уходят, наконец-то, у Лены этот запах вареного мяса и теста теперь в волосах, она лохматит их пальцами, длинные, как сейчас модно, прямо под порывы ветра. Они идут не туда, где собираются зрители, и не в кассы со злобными бабками, а куда-то в служебный вход, в сторону, в бок от крыльца и белых колон Большого, магия там, в фойе с люстрой из хрусталя, в бархате и золоте, с черно-белыми фотографиями известных артистов, а здесь - работа, все снуют туда-сюда, на них совсем внимания не обращая. Лена не говорит, что приходила, в кассах спрашивала про Наталью Романову, а ей не ответили (и, может быть, отцу они поэтому и не нужны - кандидат в мастера спорта, так мастером и не ставший, и балерина Большого, чье имя никто не знает и на афишах его нет даже самыми маленькими буквами).

- А мне точно можно?..

[nick]Yelena Belova[/nick][status]стрелки[/status][icon]https://i.imgur.com/5gJYkTi.png[/icon][fd]<a href="http://simpledimple.rusff.me/">au: лихие пришли времена</a>[/fd][lz]если хочешь, это так просто, завтра утром ты станешь взрослой[/lz]

+1

7

[nick]Natatalia Romanova[/nick][status]ля-ля-фа[/status][icon]https://i.imgur.com/5Navj4I.png[/icon][fd]<a href="https://simpledimple.rusff.me/">AU: ЛИХИЕ ПРИШЛИ ВРЕМЕНА</a>[/fd][lz]любовь предъявляет счета - оплачивай[/lz]

Безотцовщина, – припечатывали Наташу одноклассницы, слово било плетью по щеке, оставляя красный след с надорванными краями, Наташа видела его в зеркале, прикладывала к нему вату, смоченную перекисью водорода, она шипела и пенилась, слезы разъедали рану, и Наташа растирала их кулаками по скулам. След становился клеймом: безотцовщина.

Несладкий слабозаваренный чай, больше похожий на подкрашенную воду – мать считает, что Наташе нельзя сладкое и крепкий чай на ночь, но где-то вычитала, что чай полезен, эти противоречия разрывают ее, порождая вот такое уродство в фарфоровой чашке. Когда Наташе удаляли гланды, она вышла из кабинета лора, чуть пошатываясь, хватаясь за стену, врач сказал матери: купите дочке мороженое. На лице матери отразилась паника, но не выполнить рекомендацию доктора она не могла. Чтобы у Наташи не заболело горло, мать погрела мороженое на батарее, Наташа слизывала теплую сладкую жидкость и думала, что это самая вкусная вещь на свете. Она говорит матери: мам, можно я не пойду в школу? Мать вскидывается: ты заболела? – кидается за градусником, щупает лоб, поднимает ее лицо за подбородок, смотрит в глаза. Наташа понимает, что никогда не расскажет ей, следы на щеках махрятся полосками кожи, саднят, нарывают.

На выходе из пельменной их бьет порыв ветра, с неба начинает капать мелкий занудный дождик, она тянет Лену в метро. Долго смотрит, пока они едут на бесконечно длинном эскалаторе, стоя рядом, через ступеньку, Наташа смотрит снизу вверху, мимо пробегают спешащие люди, задевая локтями. Лена отбивает по поручню эскалатора нервный ритм, Наташа накрывает ее ладонь своей.

В гримерке Лену облепляют девчонки из корды, знакомятся, хватают за руки, крутят. «Сестра», - отвечает Наташа, быстро накладывая грим, и потом только спохватывается, что отвечает автоматически, естественно, не задумываясь. Аня усаживает Лену в кресло, берет пудренницу, широкая кисть быстро мелькает в ее руке. В гримерной шумно, кто-то переодевается, не стесняясь остальных, кто-то возмущается, что опять увели самую нормальную тушь, что за люди.

Обратная сторона сказки, где нет декораций, софитов и волшебной музыки. Кривое зеркало. Прима-балерина курит крепкие сигареты, ее партнер подкрашивает губы помадой, растягивая их в неестественной улыбке, маленькие милые лебедята матерятся хуже грузчиков, их лица покрыты тональным кремом настолько, что стираются черты, делая их похожими, одинаковыми, стирая возраст – то ли двадцать, то ли все тридцать.

Аня рисует на лице Лены черные стрелки, от чего ее глаза кажутся еще больше, Аня говорит: «хороша» - и подмигивает Наташе. Наташа отвечает: «ей всего четырнадцать, и думать забудь». Аня хохочет, говорит: «чужие дети растут так быстро».

Это всего лишь репетиция, еще не сказка, прелюдия. Наташа видит Лену в партере, кивает ей. Милая девочка, что ходила на «Щелкунчик» с классом, в этом нет красоты и красоты ты не увидишь. Насколько схожи крик режиссера и ор тренера? Насколько похожи оскорбления, унижающие, отнимающие право на существование, заставляющие чувствовать себя ничтожеством? Чтобы зритель увидел сказочную легкость движений, тела, на которые не действуют законы гравитации, чтобы ушел пораженный, долго вспоминая.

Фоновым картонным задником встает далекий холодный Ленинград, в который уехал отец, оставив обеих дочерей, подставляя их под удары волчьей стаи одноклассников, способных только на то, чтобы нападать кучей, травить, выбирая себе жертву, которую можно задеть словом. И тогда уже не спастись, акулы чуют человеческую кровь в воде за несколько километров. Злые дети чувствуют слабость, сбивают с ног, начинают пинать по ребрам.

Не сопротивляйся.

Закрой голову руками.

Не кричи.

Не плачь.

Наташа не слышит крики Грегора, повторяет и повторяет бесконечные легкие фуэтэ, всматривается в зал: бледное лицо, голова лежит на сложенных на спинке сиденья руках, глаза почти черные, блестят угольками, отражая свет рампы. Взгляд притягивает, не дает сорваться, сделать ошибку, остановиться. Время удивленно останавливается, замирает.

Время говорит: эй, и что ты теперь будешь делать? Вот сейчас после репетиции, идя до метро с ней – неизвестной тебе сестрой – сломавшей твою жизнь – испортившей тебе детство – что ты будешь делать? Если сойдешь с пьедестала жертвы, брошенной дочки, оставленной маленькой девочки - такого удобного, тщательно отполированного, высокого как небоскреб на Котельнической набережной. Снимешь с себя ржавые от слез медали. Орден за травлю в школе. Медаль за унижение матери. Позолоченную цепь безотцовщины. Ленту изгоя.

Что от тебя останется без своих обид? И как ты будешь жить без них?

Репетиция заканчивается, и балерины снимают грим и костюмы, Наташа спускается в фойе, где видит Лену, рассматривающую старые афиши в витринах за стеклом. Подходит сзади, чуть приобнимая и прижимая к себе. Лена разворачивается, и Наташа кивает в сторону выхода: пора.

В шумном переходе с Театральной на Чеховскую они долго стоят, и Наташа заставляет Лену записать свой телефон, обещая звонить лишь в крайнем случае: «крайний, это когда  у меня на руках будут билеты на спектакль, на следующей неделе, наверное, приходи с подружкой».

На прощанье она проводит ладонью по щеке сестры: страшный след от удара с разорванными краями, сочащийся кровью и гноем, исчезает под ее рукой.

+1


Вы здесь » horny jail crossover » альтернатива » сестры


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно