horny jail crossover

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » horny jail crossover » фандомные эпизоды » холодные берега


холодные берега

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

— елена белова, наталья романова
https://i.imgur.com/P4Ugbti.png мурманск, россия

https://i.imgur.com/9yPoM0T.png
На старом фото, где еще все живы, один из всех, смеется крайний слева. Он, верно, что-то знал.

[status]русская смерть[/status][lz]о, печаль моя, здесь я не был. где подел, края? кто видел?[/lz][icon]https://i.imgur.com/DDDUVLp.png[/icon]

Отредактировано Yelena Belova (2022-06-19 17:20)

+2

2

[nick]Natasha Romanoff[/nick][status]русская тоска[/status][icon]https://i.imgur.com/tJDQ8qK.png[/icon][fd]<a href="https://simpledimple.rusff.me/">marvel</a>[/fd][lz]а крестины там иль поминки - все одно там пьянка-гулянка[/lz]

Первое, что чувствует Наташа, шагнув на трап квинджета, это шквалистый ветер. Он почти сбивает с ног, налетает, жадно обыскивая словно опытный полицейский в поисках пакетика с марихуаной, бьет по щекам, дергает за волосы. Он бросает ей в лицо мокрое крошево снега, говоря: ты зря прилетела, уже поздно.

Родина встречает ее холодно, смотрит неприветливо исподлобья, нахмурив брови, поджимает губы в тонкую линию. Наташа зябко поводит плечами, заводит машину, оставляет квинджет, включив маскировку. Попробуй расскажи, чего тебе стоило достать трехдверную ниву в Америке: старую как говно мамонта, без всяких модных удобств, вроде кондиционера, автоматической коробки передач или гидроусилителя руля - в стране, где синоним дороги - направление, такие причуды без надобности, печка работает, и на том спасибо. Рассказывать некому, Наташа выруливает на шоссе, набирает скорость, позади остаются темные вершин Хибин, трасса Кола стелется под колеса гладкой лентой, встречные машины мигают дальним светом, предупреждая о полицейских засадах. Последнее, что ее волнует на данный момент.

Есть сообщения, получив которые, просто встаешь и выходишь, прерываешь совещания на полуслове, оставляешь посреди магазина почти наполненную тележку с продуктами, опускаешь пистолет, ставший в одну секунду ненужным, не имеющим значения. Время останавливается перед чужой смертью, замирает, разворачивается перед тобой бездной. Получив сообщение от Шерон, Роджерс уходит, не дослушав Старка, потому что этот разговор становится неважен, не существенен, его можно отложить на потом, на завтра, на сколько угодно, на будущее. Мертвым не нужна забота, это живым необходимо отдать дань памяти: закрыть глаза, прикоснуться губами к холодному лбу, бросить горсть земли, стоять и смотреть, как падают с лопат комья в разрытую могилу, а после пить, не чокаясь, и молчать.

Сообщение от Елены застигает ее не в момент важной миссии, собрания мстителей, тренировки. Не в короткое время встречи с Джеймсом, вырванное украдкой, словно передышку на поле боя. Не на кассе в круглосуточном супермаркете, когда пальцы дрожат, сбрасывая мессенджер, чтобы оплатить покупки. Оно приходит тихо и буднично, прилетает через тысячи километров, и Наташе некому сказать “мне надо идти” и не с кем встретиться взглядом, смерть Алексея тяжело ложится на ее плечи, устраивается поудобнее, ждет.

Наташа бросает машину в глубине промзоны, северный город целиком состоит из таких зон, даже дышать тяжело. Порывистый ветер пробирает до костей, заставляя дрожать, не спасает даже куртка с мембраной. Вместо нее хочется завернуться в старую военную шинель, одинаково хорошо защищающую от жары и от холода, надеть шапку-ушанку, ощутить за спиной тяжесть приклада автомата. С каждым шагом идея приехать сюда кажется все более бесполезной - память гложет ее словно червь мертвое тело, подтачивает изнутри, уже слишком поздно что-то менять. Поздно и незачем.

Она толкает тяжелую дверь, из темноты улицы попадая в темноту прихожей, душное тепло, обволакивающее со всех сторон ватным одеялом. Наташа стряхивает с ботинок снег,  он тает, оставляя грязные лужи, улица теперь кажется стерильно чистой по сравнению с домом, не включая свет проходит в комнату, на ходу стаскивая куртку и бросая ее в угол.

Елена даже не оборачивается ей навстречу, Наташа уверена, будь на ее месте кто другой, его бы встречал напряженный взгляд и вскинутый пистолет, а ее тут ждали, узнали задолго до того, как она подошла к дому. Она горько усмехается про себя, не больно-то и скрывалась, не от кого: привет, сестра. В углу закопченная темная икона, будь Наташа верующей, перекрестилась бы, но она лишь равнодушно отворачивается. На столе нехитрая закуска: блины с медом, сладкая липкая кутья, соленые огурцы, хрусткие даже на вид, картошка в мундире, квашеная капуста. Наташа запоздало спохватывается, что ничего не привезла с собой, даже бутылки водки из магазина, что торгуют алкоголем по ночам в обход федеральных законов. Не позаботилась, Романова, отвыкла от того, как оно бывает, хорошо, что есть те, кто лучше тебя, кто помнит. Для кого это не пустой звук, не фальшивая обертка: все эти крашеные на Пасху яйца, поминальные блины, плакальщицы на похоронах. А у тебя что теперь - индейка на Рождество, чужие традиции, не ставшие своими? Наташа как никогда чувствует себя чужой там и неуместной здесь.

Фотография с черной каймой притягивает взгляд: молодые глаза, короткий шрам над бровью, майорские погоны - где только нашла-то такую древнюю, не иначе как из старых газетных хроник выкопала. Летчик-испытатель Алексей Шостаков улыбается ей из прошлого. Их общего прошлого, которое она перешагнула, оставила позади - прошлое, улыбаясь, ударило в спину.

Она садится напротив, берет большую бутылку, разливает по первой. У фотографии уже стоит наполненный стакан, накрытый черным хлебом. Все собрались, только ее и ждали.

- Как? - Наташа надеется, что голос звучит ровно.

Хочется выпить, не дожидаясь ответа, даже не слушая, но Наташа напряженно смотрит на Елену и ждет. Они так привыкли к смерти, они с ней на ты, хлопают по плечам при встрече, как старой знакомой, кивают вслед. Еще одна смерть ничего не изменит, ничего не значит, Алексей уже умер для нее. Так зачем ты приехала? Молчишь, смотришь - ну молчи.

Отредактировано Natasha Romanoff (2022-06-19 17:24)

+1

3

soundtrack

На золотом крыльце сидели: царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной. Психика дает сбой, цепляется за детские стишки и заученные наизусть еще в школе страницы из Маяковского, что такое хорошо, что такое плохо, маленькая Леночка Белова стоит в коричневой школьной форме у доски и отбивает скороговоркой заученный урок, великий советский поэт, поэзия, а звучит как марш, левой-правой по огромному манежу внутри красной комнаты. Ее трясут за плечи, хлещут по щекам, требуют, чтобы она вернулась в строй немедленно, даже собираются перебросить ее в Прагу на задание, которое провалила другая Вдова (и которую, говорят, отправили в коробке в российское консульство по частям, в одной из коробок в полупрозрачной пленке была отрезанная голова), но у Лены из рук валится пистолет, и патроны рассыпаются, как хлопушки, как Новый Год, Белова думает: Леша не увидит новый год, не отпразднуют вместе. Плакать она не может, давно уже не плачет, просто собирается что-то комом и катается от горла по пищеводу, и даже врачи Красной Комнаты, которые привыкли калечить, а не лечить, разводят руками и дают ей отвод. Она не едет в Прагу.

Кто ты будешь такой? Кортизол отравляет весь организм, она не может толком ни есть, ни пить, ни спать (помнит, как бабушка говорила, что надо поплакать, поплачешь - и станет легче, когда Лена задыхалась от какого-то своего детского горя, сломанной сестрами куклой или испорченном новеньким платьем, которое только принесли из "Детского Мира"). Каждой Черной Вдове знакома смерть (это в официальных бумагах называют иначе, убийство - ликвидацией, человека - объектом, причины - необходимостью, приказы не обсуждать, выполнять), она рядом, в пустых кроватях и в чьей-то отрезанной голове в российском консульстве, и под ногами прямо, переступай, перепрыгивай, как в классиках, но Лену забрали слишком рано из дома, чтобы она успела увидеть смерть настоящую, смерть личную. Не попрощалась с бабушкой, которой врачи давали не так много, наверное, в гробу она была маленькой и словно высохшей. Не увидела, как угасала мама, не пришла попрощаться с отцом. Может, и сестер тоже нет в живых, а кто-то еще не умер, но и не живет - в маленьких комнатушках и малосемейках, с нелюбимыми мужьями, на нелюбимой работе.

Говори поскорей, не задерживай добрых и честных людей. Белову отпускают, дают заслуженные увольнительные, которые официально подписывают в бухгалтерии и у руководства (иногда даже забавно, насколько они, практически не существуя, привязаны к этим гербовым бумагам, подписям и официальным разрешениям), Шостакова хоронят на государственные деньги без каких-либо почестей, подхоранивают к какой-нибудь безымянной Черной Вдове, которую никто не оплакивает и цветов на родительский день ей не принесет, даже пластиковых, которые будут разлагаться дольше, чем тело. Ведь Алексей Шостаков, советский летчик-испытатель, уже давно мертв, на Таганское кладбище ходят с экскурсиями по знаменитым могилам, и он там тоже есть - красивый мемориал над пустым гробом. Белова на настоящие похороны не приходит. Ей не показывают тело, а на все просьбы напоминают, чтобы знала свое место. и так отсыпали щедрыми руками ей пустые зимние дни, отпустили с поводка бродить по свежему выпавшему снегу.

Ей хочется чего-то родного. Она гоняет "на златом крыльце" в голове снова и снова, отсчитывая фонари на федеральной трассе от Санкт-Петербурга, впервые за десяток лет хочет выпить, а еще вареной картошки, соленых огурцов. Хочет остаться одна, а потом за какой-то бесценок снятом доме начинает лезть на ковровую стенку и грызть ногти. Она не понимает, что чувствует: это то ли злость, подстегивающая на отомстить! найти! убить! убить! то ли какая-то беспросветная тоска, что теперь ничего у Лены не осталось. Ни друга, который подаст ей руку, если упадет, ни любовника, который по-отцовски ласково утешает ее, гладит по голове и шепчет "тише, тише, тише", хотя она не просит. Она сообщает Наташе, но тут же об этом жалеет, но сообщение уже не поймать замерзшими пальцами (печка вечно гаснет, а трубы отопления прорвало еще прошлой зимой, и коммунальщики лениво ковыряются в глинистой земле, ничего не обещая) - Лена думает, что Романова не придет. Сидит там в своей Америке.

Но почему-то не удивляется, когда слышит ее шаги прямо по свежему снегу. Он скрипит. Мурманск в последние заморозки совсем затих, будто промерз изнутри до состояния стекла, обледенели узорчато окна. В частном секторе с одинаковыми черными избушками (только некоторые были парадно покрашены шелушащиеся краской) даже собаки не гавкали. вместе с наколотыми заранее дровами Елена находит здесь еще худую кошку, но она пугливо прячется и не выходит даже на все просительные, умоляющие "кис-кис".

- Знаешь, - Елена будто продолжает начатый разговор, хотя не видела Романову уже много месяцев. Вся кутается в вязаный растянутый кардиган, натягивает его прямо на всю ладонь. - Я эту фотографию из архива украла. Еще не знала, кто на ней, а украла. Ничего не могла с собой сделать. прятала ее под матрасом, и в итогах, кажется, двенадцатого съезда в библиотеке, чтобы не нашли. А потом с ним познакомилась, и фотография была уже не нужна. Я ее в книге и обнаружила, вспомнила, что там оставила, перерыть пришлось все съезды правда. Он здесь другой совсем. Другой взгляд.

Белова садится на табуретку, подтягивает одну ногу к груди и опирается на нее подбородком, как грустная Аленушка Васнецова над болотисто-зеленой клеенчатой скатертью. Никого теперь нет, совсем никого, она теперь одна - гибкая хрустальная гимнастка в подсвеченном красном зале, балерина в красной комнате.

- Кто-то убивает людей из "Зимней Гвардии". Леша не первый, просто на остальных... - Лена вертит в руках рюмку водки, которую, на самом деле, ей совсем не хочется пить. От запаха спирта утробно тошнит. - Плевать хотели. Ванко застрелили полгода назад, в прошлом месяце в автокатастрофе погиб майор из ФСБ, работающий с Лешей. Два врача пропали тут, в Мурманске. Никто не связывает эти смерти. Его убили в Праге, пока он и еще одна из наших искали перебежчика из Гидры.

из "наших"? из "моих"

На златом крыльце сидели генерал, полковник, лейтенант, директор красной комнаты, российский консул в Праге, отрубленная голова Черной Вдовы. говори, кто ты? говори, кто ты? говори, кто ты?

Белова поднимает вверх рюмку, смешно выдыхает (будто ребенок подсмотрел, как делают взрослые), и, перед тем, как выпить, просто говорит:

- За Лешу.

Мертвым слова и почести ни к чему.

[status]русская смерть[/status][icon]https://i.imgur.com/DDDUVLp.png[/icon][lz]о, печаль моя, здесь я не был. где подел, края? кто видел?[/lz]

Отредактировано Yelena Belova (2022-06-19 17:21)

+1

4

[nick]Natasha Romanoff[/nick][status]русская тоска[/status][icon]https://i.imgur.com/tJDQ8qK.png[/icon][fd]<a href="https://simpledimple.rusff.me/">marvel</a>[/fd][lz]а крестины там иль поминки - все одно там пьянка-гулянка[/lz]

Водка сначала обжигает горло и пищевод, а потом с размаху бьет по вискам. Наташа трет их холодными пальцами, первую они выпивают, не закусывая, сразу разливают по второй.

К горлу вместе с горечью подкатывает злость, клокочет, голос хочет пустить петуха, красного. Наташа цепляется за эту злость, потому что знает, следом придет глухое отчаяние.

Черная одежда, черная вуаль, прямая спина, будто проглотила шест. В таком виде только танцевать черного лебедя.  Дождь, нудный и монотонный, словно в противовес ярким шевронам, громкой музыке. Троекратное ура герою Советского Союза, троекратный залп. Закрытый гроб в венках и траурных лентах, красные гвоздики. У нее тоже в руках букет, восемь штук, они неприятно мокрые, и это единственное реальное ощущение, в отличие от всего происходящего.   

Она говорит: я должна опознать тело? - на нее смотрят, как на идиотку.
Самолет потерпел крушение, Романова, ты не поняла? Ты что тупая, Романова? Кого ты там опознавать собралась?

Это у наших органов привычка - так разговаривать, особенно с женщинами. Это молоденький лейтенант мнется, краснеет: ваш муж, Наталья Алиановна - и потом, когда она проходит мимо, теребит в руках листок бумаги, автограф что ли думал попросить. Из этих краснеющих мальчишек потом вырастают отличные цепные псы - капитан и не думает мятся, сразу переходит на ты. Ты здесь никто, Романова, и слово твое последнее, да и то попробуй вякни.

Она смотрит, как солдаты мерно работают лопатами, считает про себя “раз, и два, и три, и четыре”. Думает, что в последнее время Леша не всегда был согласен с решениями руководства, срывался, говоря по телефону, когда думал, что она не слышит, тут же прогоняет эти мысли в самую глубь, лучше просто продолжать считать. Рядом встает вчерашний капитан с зонтиком, Наташа крепче сжимает в руке цветы.

Провожу, бурчит он, когда все заканчивается, и она молча позволяет себя увести к машине. Завтра будут говорить, что вдова на похоронах ни слезинки не проронила. Плевать.

Ну ты еще скажи, успела привязаться к нему, Романова, глаза капитана становятся злыми и льдистыми, особенный взгляд сотрудников спецслужб, может, влюбилась еще.  Она поворачивается и быстро бьет его в солнечное сплетение, он сгибается, задохнувшись, а когда выпрямляется, бросает: зря ты это.

Зря это она. Тогда зря. А сейчас? Тоже зря, выходит. Прилетела сюда, водку пьет.

- Тело видела? - грубо спрашивает, как бьет. - Материалы? Досье? Кто-то вырезает гвардию, а Департамент как всегда в игры играет.

Вот это она точно зря, Лена-то тут причем. Убей гонца, Романова, посильнее бей, совсем озверела, сука.

После похорон она не могла найти себе места в их квартире на Ленинском - она стала чудовищно огромной, заполненной Лешей. Фотографии, медали, кубки. Книга на тумбочке возле кровати  “На западном фронте без перемен” - Наташа тупо смотрит на нее, вертит в руках, из книги выпадает закладка. Боль от того, что Леша уже не дочитает становится почти физической.

На кухне его любимая кружка с надписью Интурист.
Ты не мог украсть в гостинице кружку, скажи, что это был не ты, нет!
С образа героя слетела позолота?
Пфф, он рассыпался на глазах! Как мог советский летчик украсть кружку? Боюсь, я теперь не смогу смотреть на тебя с обожанием и восхищением, все, хватит, отпусти, - и ее маленькие кулачки барабанят по его широкой спине, пока он несет ее в спальню…

В их квартире его слишком много - он в каждом темном углу, на каждой книжной полке, на его половине их кровати, Наташа долго не может согреться под одеялом, сворачивается клубком, прижимает ноги к подбородку.

Она ничего не забирает из квартиры, отдает ключи людям из Департамента. Просто представь, что постановку сняли с программы, банальная была история, всем надоела, но ты вроде неплохо справилась с ролью, под конец так и вовсе вошла во вкус, это все блядский опыт, с годами все легче изображать искренность. Ну теперь-то закончилось, теперь все закончилось…

- Я тогда ничего не выяснила, - Наташа почти извиняется, кивает в сторону фотографии. - Материалы под грифом секретно, куда ты лезешь. Потом отправили в Европу с заданием. Когда объявили о проекте Красный страж, я даже не связала поначалу, ну просто я его уже похоронила, понимаешь?

Взгляд другой совсем, в этом Лена права. Теплый, молодой, в глазах то ли смешинки пляшут, то ли чертенята. Впереди весна, ветер, полеты, самолеты. Наташка, говорит, пойми, жить не могу без неба, тянет меня туда.
Первым делом самолеты? - смеется, обнимает, кружит.

Сейчас-то другое дело, да? Разведка по-другому построена, уровень шпионажа, так просто не спрячешь, не оставляя концов. А в Департаменте один черт до сих пор холодная война, карибский кризис и все засекречено. И на людей плевать так же - ничего не меняется, расходный материал не жалеют. Почему-то казалось, что с Лешей такого не будет, что его не сдадут.

- Гидра? - тянет Наташа с сомнением. - После Вашингтона у них было много проблем и без охоты на Шостакова. Вряд ли они решили еще и с Департаментом расплеваться. Над чем он работал до Праги, знаешь?

Как хочется найти врага - отомстить - она же Мститель. Просто дайте виновных, назовите ответственных, ненависть порождает ответную ненависть. Виноватых нет ни тогда, ни сейчас.

Капитан отворачивается, опускает стекло, закуривает. Не лезь, Романова, говорит почти дружески, все равно ничего не добьешься.

С предателями Родины и врагами народа разговор должен быть коротким. Не забыла еще, Романова? За злостью, за гневом скрывается бессилие и страх. Спросить что ли у Елены, дочитал ли Леша Ремарка, она даже этого не узнала. На западном фронте без перемен, а на восточном…

Отредактировано Natasha Romanoff (2022-06-19 17:24)

+1

5

Водка не берет — глоток обжигает горло, плечи передергивает, но пьяной легкости не приходит. Сколько бы они сейчас ни выпили, две стопки или два ящика (сейчас, благо, не дефицит, пей в два горла, заливай глаза), и не придет. Только запах останется — кислый неприятный запах вытрезвителя и пьяных поцелуев отца, который навеселе всегда становился добрым, щедрым, любящим; девочки мои, девочки, а сам не может вспомнить имена, путает их, я не Света, пап, я Лена, да-да, Лена-Леночка... Это просто химическая формула, на химию злиться смешно, можно только на тех, кто это с ними сделали: забрали право забыться, остановить секундомер в голове (на круг, на круг, на круг, на еще один, не останавливайся), алкоголь, наркотики или белые скромные таблетки поверх длинной линии жизни, ничего. Только плакать можно, но только тогда, когда никто не видит, когда некому донести Директрисе ябедой, когда работа закончена, а она никогда не заканчивается (на круг, на круг, не смей останавливаться). Лена вертит рюмку в руках, толкает вперед кончиками пальцев, давай еще по одной. Словно девочки, которые, подражая взрослым, делают вид, что пьют водку, а не водопроводную воду. Даже хмелеют слегка.

Может единственный способ заставить секундомер остановиться, это умереть, как Леша. Труп из земли не достанут, не заставят танцевать на сцене Большого под плавкими софитами, не загонят палками в чужие постели изображать страсть, не попросят служить Родине снова. Даже все равно, где похоронят, и в чем, лишь бы отстали, отвязались, сил нет больше никаких (снова хочется плакать, но не плачется, а вот сейчас бы зарыдать, до тошноты, то рыготы, чтобы вывернуло наизнанку над уродливым эмалевым тазиком) — это ведь не сложное задание было, для агента уровня и опыта Шостакова простое, так, стометровка, но даже на ней можно споткнуться. Может быть, легче было бы, если бы удалось проститься. Хотя бы символически — ком земли на крышку, знать, где лежит, представляет, как Наташа вся в черном бродит по Новодевичьему, будто бы от этого должно стать легче. Березку посадить. Конфетки на родительский день положить на гранит. Гвоздики рыже-красные, как волосы Романовой.

Наташа срывается на нее, Лена поднимает взгляд с пятнистой пестрой клеенки на нее, говорит спокойно, чуть ли не по слогам, раздельно:

— Нет, не видела. — не пытается огрызнуться, начать некрасивую бесполезную свару. Остается бесстрастной, как гимнастический мат, смягчающий удар. Если Наташе станет легче, то пусть его ударит, внутри него (внутри Лены) поролон и пенополиэтилен, ему не больно. Можно бить его до тех пор, пока не отобьешь кулаки, пока всю злость не соберешь, не отшкрябаешь со стенок, как малиновое варенье с гладких боков трехлитровой банки, и только потом можно будет встать.

Говорит Романовой, что ей сказали, Родина-мать за меньшее стреляла в затылок. Предателей никто не любит, перебежчиков не забывает, Наташино имя во всех списках, что передаются из кабинета в кабинет, тех, кого на поражение, не церемонясь, приговоренные вопреки мораторию на смертную казнь; генералы, сплошь звезды и полосы, правительственные награды, громкие назначения, кремлевские дачи, Департамента Икс унижения не прощают, Родина гордая, Родина утрется, Наташа, но не забудет. Родина найдет тебя, Родина убьет всех, кого ты любишь.

Лена смотрит на себя в тусклой линзе выключенного телевизора, улыбается — чужая незнакомая женщина улыбается ей в ответ. Так легко горем уничтожить писаную русскую красоту, которая выпускницами Красной Комнаты используется оружием наравне с электрошоком и Токаревым, опухшая вся, одутловатая, глаза красные, Лена видит сейчас свою маму, ночью сидящую на кухне, оплакивающую себя, еще живую, но как будто уже мертвую, неудачную жизнь свою, брак этот, детей своих, родившихся и нерожденных, у женщин всегда найдется, о чем поплакать, о чем поголосить, тесно склонившись над бедно накрытым столом. Кошка наконец подходит ближе на запах рижских шпрот, и Белова дает ей одну золотую рыбку. Пальцы теперь в масле.

— Гвардия давно закрытый проект. В архиве, на полке, засекречен на сто лет. Даже сам Леша о нем говорить не любил. — Лена пожимает плечами, думает только о другом совсем. Думает о том, как странно, что они оплакивают, как могут, одного мужчину, что этот мужчина был совсем другим с Романовой и другим с Беловой. Лена не родилась еще даже, когда они играли свадьбу в одном из московских дворцов бракосочетаний, где мозаика и женщины с высокой халой, но она легко может представить, как человек с фотографии (не Алексей Шостаков, которого она знала) переносит на руках хрустальную балерину, через порог, по старым традициям, в государственную квартиру, как кричат строго подобранные гости "Горько!".

Человек с фотографии — не ленин Леша Шостаков. Это Наталья Романова второй раз хоронит своего летчика. Ура! Ура! Ура! А теперь залп, чтобы на кладбище Департамента Икс распугать всех призраков. Врассыпную бросаются мертвые Вдовы. О них плакать будем?

— Очередной провал, как с пауками-волками. "Зимняя Гвардия не оправдала возложенных надежд и высоких ожиданий". — последнюю фразу Белова произносит намеренно чопорно, подражая протокольному языку. Оглядывается на умывальник, есть ли там вода, надо умыться ледяной, или лучше снегом, чтобы скулы свело. — Может, просто совпадение. Хочу найти хоть что-то, хоть какую-то зацепку, и поэтому нахожу. Все равно ни о чем другом сейчас думать не могу. Бесполезная. В старое время меня бы в Кисловодск в санаторий отправили, а сейчас просто отпустили на все четыре стороны.

Злее была бы, напомнила Романовой — вот фотография, вот твой Алексей, над ним плачь, а мне моего оставь. Но что тот мертв, что этот, какой смысл перетягивать мертвеца? Тянуть на себя, шептать: "Мое, мое, мое, мой", если даже тела нет? Думай о живом. Думай о живых.

— Ну, может у себя там вы Гидру и изжили. — "вы", все эти Мстители в ярких костюмах, всенародные любимые герои, "там" это в сытой далекой Америке. — Гидра передислоцируется от тебя и твоих друзей подальше, у них законсервированные базы в Южной Америке, и здесь, в Европе, отрубили пару голов и думали, что все? Живучая же зараза. Департамент с Гидрой друзья, конечно, но с камнями за пазухой, тебе ли не знать. Не хотели терять шанс получить информацию, которой Совет Гидры делиться не торопился. Пожадничали. Насколько я знаю, официально Гидра никаких заявлений не делала, но кто-то же отправил отрезанную голову консулу.

Лена встает, тянет затекшие мышцы. Кошка моментально ныряет от нее подальше во тьму, оттуда сверкает глазами.

— Что сидеть. — быстрыми пальцами перебирает волосы, заплетает их в украинские косы, как мама учила. — Пошли гулять. Забыла уже, наверное, какие тут зимы.

[status]русская смерть[/status][icon]https://i.imgur.com/DDDUVLp.png[/icon][lz]о, печаль моя, здесь я не был. где подел, края? кто видел?[/lz]

Отредактировано Yelena Belova (2022-06-19 17:22)

+1

6

[nick]Natasha Romanoff[/nick][status]русская тоска[/status][icon]https://i.imgur.com/tJDQ8qK.png[/icon][fd]<a href="https://simpledimple.rusff.me/">marvel</a>[/fd][lz]а крестины там иль поминки - все одно там пьянка-гулянка[/lz]

Родине не нужны живые герои, неудобный материал, неподатливый, она любит героев мертвых, заковывает их в мрамор и бронзу, возносит на пъедесталы, флаги, вымпелы, ленты, фейерверки. Своих мертвых героев Родина помнит в лицо и по именам, позолоченные буквы впечатались в холодный камень памятников, в сухие страницы учебников, в мерцающие титры кинохроник.

Живому герою нужно слишком много. Он не сияет светлым образом с постамента, он говорит, он действует, он живет - ярко, смело, открыто. Не боясь косых быстрых взглядов, тихих намекающих покашливаний, притворных улыбок - не слушая, что говорит монотонный суфлер в правом ухе, отходя от линии партии, если с ней не согласен. Пропаганда перестает работать с героями, превращаясь из эффективного рычага в бесполезную лживую трескотню радиопомех.

Живые герои неизменно необратимо дискредитируют сами себя. Для них черное остается черным, а белое - белым, они смотрят прямо, говорят прямо, стреляют в упор, не отводя глаз. Ужасно неудобное качество, невыносимое, Родина, теряя терпение, ждет момента, когда герой достойно скончается, чтобы можно было его канонизировать - своих покойников мы любим и бережем. Впрочем, иногда ему помогают уйти…

С фотографии улыбается живой Лешка. Еще не герой, еще не символ, еще не Красный страж. Еще не муж балерины Большого театра Наташи Романовой.

- С мужиками у них никогда не получалось, - усмехается Наташа. - Столько ресурсов вбухали, а все на выходе херня какая-то.

Здесь вам не Америка, здесь даже не пытаются играть в демократию, принципы гуманистические, ценность жизни, ценность мнения. Капитан Стив Роджерс выступает в Сенате, прямые эфиры собирают у экранов миллионы - честь, совесть, доблесть. Американская мечта. Мстители. Живые герои.

На Новодевичьем посыпанные мелким гравием дорожки, он шуршит при ходьбе, взгляд выхватывает надписи: здесь похоронен, здесь покоится, вечная память. Мертвые сраму не имут. Слава! Слава! Слава!

Наташа глотает информацию о Гидре вместе с очередной рюмкой, морщится, втягивает ноздрями воздух. Будто боевые сто грамм - не закусывают, а занюхивают. Качает головой.

- Зачистки шли не только в штатах, - выдавливает из себя секретную информацию, как пасту из тюбика. - Не скажу, что весь мир, но наши хорошо прошлись, точечная бомбардировка, - кривится о словосочетания, почему-то всегда, когда говорят о точечных ударах, имеют в виду, что разнесут полквартала и людей положат немеряно, в самую точку. - Канада, Австралия, Япония, Бразилия. Нормально поработали, я отчеты принимала. По Европе тоже прошлись, разве что в бывшие союзные не совались, тут сама понимаешь, политес. Где Европа стерпит, наши огрызаться начнут.

Бутылка заканчивается, от пустого разговора на душе противно, кошки скребут, в клочья уже разодрали. Лену хочется обнять, к себе прижать, сидеть рядом, плакать в голос, слез не утирая, раскачиваться, голосить заунывно, скорбно.

миленький ты мой, возьми меня с собой, там в краю далеком буду тебе сестрой…

Отрезанная голова безымянной вдовы в целлофановом пакете лежит на столе у консула. Такие акции всегда направлены на то, чтобы вызвать страх, а вызывают злость. В злобе не плакать хочется - убивать. Нарваться, как подростки нарываются после пары литров дешевого сидра на превосходящую силой компанию, задеть намеренно грубостью (вы с какого района?), плюнуть под ноги, растереть носком (ну привет, твари), а дальше уже кулак врезается в чужую скулу, с характерным хрустом ломается чей-то нос, крики смешиваются со звуками ударов, и всех накрывает волна безудержной ярости, пусть даже не выйдешь из заварушки живым. Пусть даже вообще не выйдешь - глухое понимание: перед тобой враг, которого нельзя отпустить, хоть зубами вгрызайся в глотку, рычи зверьем, и бей, бей, бей…

Мужчины - это выжившие мальчики. А женщины?

Наташа кивает, берет куртку, из теплой комнаты в ледяные мурманские сумерки выходить не хочется, но и продолжать сидеть в безуспешных попытках накачаться тоже не вариант.

- Идем, - улыбается она через силу. - У нас тоже бывает, где-нибудь в Миннесоте, надо тебя свозить как-нибудь. Просто на экскурсию.

Как острое дежавю - пустые прощания в парке Мажорель, встретимся как-нибудь, когда-нибудь, никогда - вот и встретились, сестра. Вдвоем, а всегда словно кто-то третий рядом, водка, разлитая по рюмках, влажный черный хлеб - у черной вдовы всегда рядом смерть, пока не своя, пока еще чужая.

Конечно, мурманская зима это тебе не Миннеаполис. От выпитого остается лишь запах, в голове пусто и гулко, ботинки скользят на нечищенных дорожках. Подъезды с тусклыми лампочками, исписанные граффити стены, вперемешку цой жив, яркий раскрас вычурных американских слоганов и слово из трех букв.

Родина в каждом шаге, за каждым поворотом - Наташа узнает ее по отзвукам, эху, запаху, тайные знаки. Чувствуешь себя предательницей? Готова искупить вину? Принять прощение? Очищение не водой, но кровью. Пока чужой.

- Дойдем до порта? - Наташа подносит руки ко рту, согревает дыханием. - Если дворами, то не очень далеко, судя по карте. Гулять так гулять, верно?

Невеселая прогулка выходит, как ни крути. И алкоголь с собой не взяли, хотя и незачем, лишь катать горечь в гортани, а все же - традиция, как не помянуть. И Лешка смеется на черно-белой фотографии, будто анекдот какой услышал, вот и рассмеялся. Наташа прощается с ним, оставляя его в городе моряков и рыбаков, словно хороня его на местном кладбище, без речей, залпов, цветов и лент. Лишь мерзлая земля и стылый ветер.

Погода, Леш, не летная, прости…

миленький ты мой, возьми меня с собой, там в краю далеком буду тебе чужой

Отредактировано Natasha Romanoff (2022-06-19 17:25)

+2

7

Хватит, наплакались, напились (и то, и то не по-настоящему, понарошку), тоску в третью рюмку налили, черной коркой сожаления прикрыли, у черно-белой фотографии поставили - они, русские, любят упиваться горем, лелеять его, растить, как ребенка, отдельную табуретку для него ставить, в центр стола, на почетное место, усаживать, траурные прощания с таким размахом, что выливаются живым потоком людей на московские улицы, все в черном, сером, темно-синем, грязно-зеленом, словно москва-река из берегов своих вышла, у каждого черно-белая фотография; или поминки многочасовые, которые выливаются в обычное такое пьянство, когда каждый уже о своем над медленно покрывающейся коркой кутьей и звучат взрывы веселого живого смеха. Наташа вон на надрыве, еще немного, расплачется, и за собой в этой тихой истерике и Елену потянет, обнимутся, сядут, слезы друг другу утирать будут, пока не закончатся, не иссякнут, сил не останется. Топкое это болото, опасное, уйдет нога в трясину, окажешься по шею, не заметишь даже. Голову по этой линии отрежут, в пластиковый мешок упакуют.

В дом Беловой не вернутся уже, вечное чувство опасности, подстегивающее, пинающее, мешающее спокойно спать (даже если в казармах, среди своих, в стенах родных, так еще хуже даже) заставит снять квартиру в продуваемой пятиэтажке с щелями в панелях, в "хрущевке" с желтыми глазами и мнительными осторожными пенсионерками, занимающими свой пост у дверного глазка, правда, наутро уже не вспоминают, кого видели, а кто-то в болезни письма в Москву, товарищу Сталину пишет, кто-то в местную администрацию ходит, жалуется постоянно, а те отмахиваются. Если заплатить больше денег - никто не задаст лишних вопросов, махнут рукой, купюры спрячут побыстрее, не предупредив, что телевизор не работает, а за стеной - буйный алкаш, который поет песни про ВДВ, и кран постоянно течет. Лена собирается оперативно, все в небольшой рюкзак скидывает, ей столько лет, а ничего своего нет, все Родина забрала. На прощание кошке открывает консервированный тунец, ставит примирительно. Хозяева придут потом, покормят, наверное, если это их кошка, а может выгонят, если вместе с Леной нырнула в чужой дом погреться.

Они все знали, на что шли, за гимнами, красными звездами и словами высокопарными, о Родине. Родина-то своего не упустит, когда ей что-то нужно, она начинает срести по сусекам, собирать по всем амбарам: в ход идут мужчины, женщины, дети, старики, животные, каждый Родине пригодиться собой пулеметы закрывать, по лесам партизанить, патроны собирать, голодать, танки подрывать по команде. И войны вроде сейчас нет, официально не объявлена красивым звучным голосом диктора по радио, и стабильность наступила, которую все ждали (и которая, как известно, хуже, чем смерть), а все равно умирают - все рано или поздно там будем, но Родина пока всего тебя не выжмет, не уничтожит, не отпустит. Генеральских погон мало, на всех не хватит, так же как и пенсий хороших, дач частных, машин сопровождения, лейтенанты, которые мечтают о том, чтобы стать, назавтра окажутся убитыми.

В зиму выходить тоже не хочется, но надо, чтобы холодом как ударило по лицу, как заставило в себя прийти, они ведь еще живы, смотри, мороз кусает нос, снег скрипит под ногами какой-то песенкой, громко и звонко гавкает собака, слышишь? Они идут по темным улицам, Лена в черной куртке от известного бренда, американского, конечно, не мерзнет совсем, сливается с тенями, только ноги по коркам наста проваливаются. Ей интересно в чужие дома заглянуть хоть одним глазком, но они все к ночи подготовленные, ставни закрыты, кое-где только громко и уверенно говорит диктор новостей на Первом, как такому не верить, что скажет, значит, правда, кто враги? Покажите! У России всегда везде враги.

- Миннесота... - задумчиво говорит Белова, смотрит вверх, как ребенок, который пытается припомнить строчку из честно выученного стишка, - А я там была. - и больше ничего не говорит. Если Наташе интересно, пусть сама просматривает американские новости, ищет кое-как спрятанные в мерзлую землю трупы, загадочные исчезновения, там, где Черная Вдова, по-другому не бывает, и своим Наташа тоже это принесет, и там скоро похороны-поминки будут, героев помнить и чествовать и Америка умеет, и ей тоже удобнее, чтобы они мертвыми были.

В Мурманске с моря вечный ветер, а теперь вроде бы улегся, стал тише, и не так холодно. Из частного сектора выходят они в обычный спальный район, забитый маленькими пятиэтажками, разбросанными, как детский конструктор. Заборами с острыми пиками обнесены школы и детские сады, словно маленькие тюрьмы или интернаты, где каждый день воспитываются маленькие патриоты, новые Красные Стражи и Черные Вдовы.

- Пошли. - легко соглашается Елена, ей все равно, куда. Другие города и страны видят Черные Вдовы постоянно, чаще всего в прицел снайперской винтовки, но иногда удается вырвать полдня или час, погулять по магазинам, полюбоваться витринами, выпить глинтвейна на европейских рождественских ярмарках, почти как люди, почти как настоящие. Но все равно тянет безумно обратно, к таким вот сонным и нищим городам, к зиме этой настоящей, Наташе ее не переубедить, в Миннесоте совсем не так, там даже воздух другой, а здесь дыши полной грудью, сколько можешь, выпускай обратно облачко пара. - Держи. Одну мне, одну тебе. - и свою перчатку Романовой протягивает, возьми, все по-честному. - Бери.

Мимо проезжает медленно, уныло тащась по засыпанным узким проходам, старая "Волга", Елена прищуривается, пытаясь увидеть цвет, ресницы у нее уже белые-белые.

- Тут Свердлова недалеко, это точка местных уличных проституток. - рассказывает она, Романова, наверное, забыла, что это уже такое, а они даже в Красной Комнате с девочками перекидывались такими вот городскими легендами, через кровать, по городам, от Челябинска к Иванова, в Варшаву, в Киев, во Владивосток. - Так вот, они говорят, что никогда нельзя садиться в зеленую "Волгу". Кто садился, обратно не возвращался. Троллейбус, смотри! Бегом.

Они заваливаются в троллейбус вдвоем, он пустой, только сидит полная кондукторша, которая смотрит на них неодобрительно. Лена падает на одно сидение с ободранной обивкой, смеется:

- Такого в Миннесоте нет. - и не спрашивает даже, куда идет, до порта доберутся, тут каждая дорога ведет туда, а сейчас какая им с Наташей разница, куда-куда или вообще в никуда.

[status]русская смерть[/status][icon]https://i.imgur.com/DDDUVLp.png[/icon][lz]о, печаль моя, здесь я не был. где подел, края? кто видел?[/lz]

Отредактировано Yelena Belova (2022-06-19 17:22)

+1

8

[nick]Natasha Romanoff[/nick][status]русская тоска[/status][icon]https://i.imgur.com/tJDQ8qK.png[/icon][fd]<a href="https://simpledimple.rusff.me/">marvel</a>[/fd][lz]а крестины там иль поминки - все одно там пьянка-гулянка[/lz]

пока не вспомнит рука, дрожит кастет у виска
зовет косая доска

Аналитики говорят про депрессивные регионы России, увеличивающиеся с каждым годом. Когда-то люди ехали на север поднимать великую страну, потом за высокими северными надбавками, бесплатным жильем. Сейчас - просто живут здесь, меняют полярную ночь на полярный день, ругают местные власти за распил бюджета, ямы на дорогах, убитые подъезды, жалуются на пьющих соседей, которые выкидывают мусор из окон, стараются накопить на отпуск где-нибудь на море, расстраиваются, что опять не выходит, говорят себе “ну в следующем году”, откладывают на потом. Те, кому удается уехать, пишут, как скучают по Мурманску, скучать по Мурманску лучше из Воронежа или Москвы, а если совсем повезет, то откуда-нибудь из Страсбурга, отчетливо ощущая вместе с грустью и ностальгией превосходство привилегированного члена общества.

Они живут слишком долго, это неправильно, сыворотка в крови замедляет старение, оставляет их стариками в молодых телах, выжженными и выхолощенными, потерявшими способность скучать по далеким городам, утраченному времени, ушедшим людям. Даже поминки по Леше - холодные, как мурманская зима, черные как полярная ночь.

Легче пролежать семьдесят лет под могильной ледяной плитой, чтобы очнуться в другом мире - мире без войны, без нацизма, мире процветающей Америки, мобильных гаджетов и интернета, нового оружия, нового языка. Привыкать ко всему заново, чувствуя себя чужестранцем в собственной стране, в защиту Роджерса, он быстро учится, даже слишком быстро. Но легче так - чем, как она смотреть все эти годы, как страна меняется, поднимается с колен, чтобы потом встать во весь рост и выстрелить, как ищет врагов сначала внешних, потом внутренних, стреляет без разбору, был бы человек, а статья найдется.

Все равно что наблюдать за медленной агонией пациентов ракового корпуса. Подносить стакан воды к морщинистым беззубым ртам, приносить цветастые платки, чтобы повязать на голову: смотри, красиво, сейчас так многие носят, а некоторые специально голову бреют, мода теперь такая. Провожать до туалета, удерживая за хрупкий локоть, чуть сильнее надавишь, хрустнет и сломается, менять белье, насквозь пропахшее болезнью. Доставать запрещенные наркотические обезболивающие - и продлевать бессмысленную жизнь, поддерживая ее уколами, химиотерапией, словами утешений, которые не утешают, пока организм сжигает сам себя.

Страна распалась, рассыпалась детскими кубиками из картонной коробки. Карта на стене вспыхивает красными огоньками, горячие точки становятся болевыми. У каждого поколения своя война: окопы Сталинграда, солнце Кандагара, руины Грозного… Что дальше? Родина-мать поправляет сбившийся платок, сжимает сухими пальцами очередной призыв - встань в строй, отдай долг, отдай жизнь, вернешься мягким изуродованным телом в цинковом гробу или отрезанной головой в пластиковом пакете, тогда можешь считать, что долг выплачен.

Наташа хватается за холодные стальные поручни, смеется.

- Еще расскажи про черную простыню и гроб на колесиках.

Общий багаж, менталитет, культура. Прошлое, застывшее мухой в янтаре, который можно горстями собирать на берегу Балтийского моря. Говорить друг с другом цитатами из советских фильмов, подхватывая на полуслове, по-христиански целовать три раза, плевать через левое плечо. Утверждать, что знание песен Цоя передается на генетическом уровне.

Наташа протягивает руку, касается Лениной щеки. Твой список контактов делится на тех, кому ты никогда не позвонишь, если попадешь в беду, потому что не хочешь подвергать их жизнь опасности, и тех, кто тебе должен, а значит, ты вправе звонить, просить, требовать. А еще есть Лена - девочка из Киева, маленький паучок. Когда Наташа сбежала, Лена осталась, продолжая служить стране, которой больше нет. Не ври себе, страна есть, как бы она не называлась, какой бы не стала, несчастная твоя злая родина, мать в пуховом орловском платке, с заскорузлыми пальцами, с пустотой и смертью в глазах - она продолжает жить, вырывает из себя трубки, датчики, иголки, растирает синюшные вены, встает, отталкивая протянутый стакан - что там? вода ли? отрава, чтоб сдохла побыстрее, безболезненно, легко, во сне? - выходит в засаленном халате и бахиллах, и все оборачиваются вслед: думали, не встанет, не выдюжит, уже поминать готовились. Предатели - легко вам живется по ту сторону Атлантики, под другим небом, с другим гимном, звездно-полосатым флагом или тянет русской тоской от невозможности рассказать кому-то про черную простыню, красную руку и гроб на колесиках, спеть пьяно, подыгрывая на четырех аккордах “кто живет по законам другим и кому умирать молодым”...

Свой шанс умереть молодыми они уже упустили. Отдали. Продали.

Теперь каждая дорога ведет к порту, каждая улица на точку проституток, каждый троллейбус идет в парк, но высадит на конечной. От Лены пахнет морозом и водкой, выйти на Свердлова, помахать первой проезжающей машине - эй, мальчики, не возьмете девочек прокатиться? - сесть бы в зеленую волгу, чтобы не возвращаться, никогда не возвращаться в эту тоску, заунывную, горькую, русскую.

- Выходим, - она тянет Лену на себя слишком резко, троллейбус тормозит, они чуть не падают, оказываются в объятиях друг у друга, кондукторша плюет под ноги и отворачивается брезгливо. - Ну, показывай, я здесь на правах гостьи, иностранной родственницы. Could you show me the way… как это по-русски, где у вас проститутки?

Наташа надрывно смеется, тащит Лену за руку, по темной улице холодного города - вот она родина твоя, на колени становись, целуй землю - сердце растет в груди, делается огромным и жарким, чтобы разорваться и затихнуть.

я у дверного глазка
под каблуком потолка

Отредактировано Natasha Romanoff (2022-06-19 17:25)

+1

9

И рассказала бы, вытащила страшилки из деревянного корпуса пионерского лагеря, собрала бы по памяти из ночных разговоров с сестрами, вспомнила бы бледное лицо под отцовским фонариком, расплывчатое, как жирный бледный блин, но так страшнее, особенно когда щелкает кнопка, и становится черно-черно, а из этой черной-черной комнаты в черном-черном городе тянется черная-черная рука, и хватает спящих девочек прямо из их постелей, и расставляет вдоль стены в ровные стройные шеренги, и выдает каждой по автомату, и черным-черным пальцем указывает, куда стрелять. Сначала всегда бумажные мишени в тире, жестяные уточки и кривые ежики, а потом - по людям. Помнит ли Наташа, что было с теми, кто в детских страшилках не слушался? Находили их наутро бледными и мертвыми, и черные-черные руки сдавливали девичьи шеи. Родина не любит непослушания, едут по улицам зеленые "волги" и иномарки с номерами ССД - смерть советским детям, ищут, высматривают, забирают, обратно не привозят. Родина захлопывает личное дело Алексея Шостакова, щелкает по носу, говорит строго: не лезть не в свое дело, встать обратно в строй.

Белова дразнит своих мертвых любовников, шепчет им по ночам, как по радио передают, что гроб на колесиках выехал с кладбища, ищет их улицу. Они улыбаются вежливо, растерянно, просят повторить. Лена повторяет: гроб на колесиках нашел их улицу, теперь ищет их дом. Не понимают. В улучшенных и расширенных программах Красной Комнаты они смотрят черно-белую американскую классику, заучивают наизусть "Поющих под дождем" и тянут зевок на спилберговском "Спасти рядового Райана" (вот наши фильмы они другие, душевные, слезы льются горькой рекой, спорят, кто кем будет из "А зори здесь тихие...", кто будет Женей Комельковой, кто Ритой Осяниной, кто Лизой Бричкиной, кто Галей Четвертак, а кто Соней Гурвич, только ведь умирали они все, девочки, одна за одной, так и Вдовы умирают, тонут в болотах, попадают под пули, отправляются отрезанной головой курьерской службой). Чужой культурный слой - Микки-Маус, мак-энд-чиз, школьные выпускные, - давно расписан по всем методичкам, заучено наизусть, отбарабанено, не отличить - выросла в Киеве или южной красавицей, алеющей румянцем дебютанткой из американской Луизианы.

Русскую душу не понять, люди добровольно остаются в таких городах, как этот, который выстужает, озлобливает, не пытаются ничего исправить, всю жизнь копят на плацкартный вагон до Сочи, до грязного мутного Черного Моря, до колкой гальки, по которой тяжело и больно ступать. В таких городах оставаться душно, здесь всех и каждого раздражает чужая радость, на улыбку ответят хамством, в магазине обсчитают, в автобусе толкнут, на рынке обворуют - злобное русское "у меня ничего нет, пускай и у тебя не будет". Неприкрыто косится на них с Наташей кондукторша, деловито перебирающая монеты в своей кожаной сумке, понесет после смены свое тело в узкую родительскую "хрущевку", включит Первый канал, где расскажут, как хорошо в России и как везде все плохо. Гроб на колесиках нашел их дом, теперь едет в квартиру.

- Что? Куда! - Лена отогревает своим дыханием за индевевших стеклах крошечные окошки, сцарапывает белый иней ногтями, и уже тянет куда-то ее Наташа, выйти из гроба на колесиках обратно в зиму, которая накидывается на них недовольной матерью, кажется, похолодало еще сильнее, дыхание застывает бледным облаком прямо у лица. - А помнишь, про старуху и таксиста?.. Не помнишь, что ли? Ехал однажды мужик домой в 11 часов ночи, едет он, едет, и встречается ему бабка и говорит: Подвези-ка меня на кладбище, сынка повидать.

И повез он ее сначала к Лесному кладбищу, а потом к Берковецкому, а потом к Шулявскому, а потом к Байково, а потом к Выдубицкому, а потом Дарницкому, а потом Шекавицкому, а потом к Зверинецкому, а потом к Пуща-Водицкому... Есть такое, клянусь, на северо-западе. Только нигде нет старухиного сына. Может лежит где-то под Сталинградом, а может не вернулся из Кандагара, а может стал частью земли в Грозном. Окончание страшилки Лена не помнит, легкомысленно машет рукой; рассказывали девочки в пионерском лагере, тот лагерь, наверное, уже проржавел или стал элитным коттеджным поселком, а девочки кто спился, кто замуж вышел, кто детей нарожал, которых пугают теперь чем-то пострашнее.

Сизый, прозрачно-синий город начинает путать, один спальный район не отличить от другого, повсюду натыканы общаги и хрущевки с дрожащими на холоде "панельками". Стоят у дорог и круглосуточных ларьков, куда можно побежать погреться, девчонки в коротких дермантиновых юбках, словно вернулись девяностые (в некоторых местах они и не уходили совсем, здесь по-прежнему решается все по понятием, силой, а у кого сила - тот и прав).

- Понравился кто? - подначивает Белова, локтями колет Наташу в бок. Может и правда взять деньги, взять девчонок с улицы, засовывать купюры в кружевные резинки дешевых чулок, пить беспробудно на другой съемной кухне несколько дней, делясь своим, женским, всем понятным. Оборачиваются на них светлая и рыжая, друг на друга совсем не похожие, но в то же время объединенные чем-то неуловимым, как сестры, подъезжает зеленая "волга", водитель снимает их обеих, хочется сказать, не садитесь, девочки, милые, идите домой, будьте счастливы. Мурманск пожирает людей, как делает это любой холодный город, плавают по Кольскому заливу и не всплывают, дети со школ не возвращаются, двойки не таскают, потом бледные одинаковые личики на волонтерских листовках "Разыскиваются". - Русские девушки - самые красивые в мире.

Проплывают мимо в мутном запотевшем окне "волги" пережженные краской волосы, посаженные на клей ресницы и кожа в волдырях под слоем тонального крема, такого толстого, что его достаточно, чтобы ненадолго скрыть несчастную нищету. Елене хочется поднять ладонь, помахать им рукой.

Ориентируется она быстро, но идти приходится по снегу долго, загребая ногами, по нервной, словно скачущей земле. У нее таких историй много, про каждый город можно рассказать страшного и темного, здесь все на кладбищах стоит, повсюду кровь пролилась, а потом "кировку" трехэтажную построили. Что им истории про призраков, если они сами - призраки, балерины несуществующих театров, гимнастки сборных отсутствующих на карте стран? Белова живых больше боится. Кто руки на красной кнопке держит, кто приказы подписывает.

- Заброшка. - озвучивает довольно Белова, закидывая голову назад и пересчитывая темные этажи (девять). - Кольский проспект, семьдесят девять. Недостроенные корпуса больницы. Городская достопримечательность, много людей тут шеи сломало. Не страшно тебе, Нэнси Рашман?

[status]русская смерть[/status][icon]https://i.imgur.com/DDDUVLp.png[/icon][lz]о, печаль моя, здесь я не был. где подел, края? кто видел?[/lz]

Отредактировано Yelena Belova (2022-06-19 17:22)

+1

10

[nick]Natasha Romanoff[/nick][status]русская тоска[/status][icon]https://i.imgur.com/tJDQ8qK.png[/icon][fd]<a href="https://simpledimple.rusff.me/">marvel</a>[/fd][lz]а крестины там иль поминки - все одно там пьянка-гулянка[/lz]

Наташа поднимает голову и смотрит на высокое темное здание с черными проемами пустых  окон, считает этажи - недострой, каких по всей стране валом, не только в Мурманске, но и в столичной открыточной Москве. Привет с развала империи, время перемен, в которых кто-то видел свободу, а кто-то ужас сломанных жизней.

Милые мальчики из провинций, говорившие: конечно, я хотел повидать Москву, но не думал, что приеду на танке. Дефицит, рэкет, лихие времена, кому война, а кому мать родна, бесконечный распил, страна, выставленная на распродажу, всеобщее безумие, словно открыли затхлые клетки с пауками-волками и те бросились, опьяненные свежей кровью, рвать всех.

Она напоминает себе, что проект пауков-волков закрыли почти сразу, еще в восьмидесятых. С Гвардией возились дольше, и она не уверена, что ее прикрыли окончательно, сибирская группа всегда была закрытой кастой, перенаправили цели, поменяли руководство, распустили вряд ли, возможно, спрятали на одной из космических станций - с глаз долой. Надо спросить у Лены, давно ли виделась с Николаем, но момент точно неподходящий, на поминках одного мужика, спрашивать про другого.

- Берешь на слабо, Little Spider? - Наташа улыбается, склонив голову, первой заходит в темный проем, вытаскивает из куртки фонарик.

Теперь они похожи на призраков или на волонтеров поисковой бригады. Проклятое место, плацдарм для самоубийц и подростков-экстремалов, сначала здание становится доступным для смерти, крови, насилия, потом обрастает историями, становясь городской легендой.

Бартон обожал городские легенды, рассказывал про дорогу зомби в Миссури, игровую площадку для мертвых детей в Алабаме, где сами по себе начинают двигаться качели и карусели, скрипеть горки и появляться куличики из песка, когда по ночам призрачные дети приходят поиграть, человека без лица в Пенсильвании, окровавленного безкожего призрака неудачливого любовника, с которого ревнивый муж живьем содрал кожу, и теперь он является уединившимся парочкам в Теннеси… Наташа фыркает, когда Клинт рассказывает очередную историю, машина несется по скоростному хайвею наперегонки с ветром, он крутит ручку приемкника, меняя радиостанции, говорит: “кстати, знаешь про скотобойню?” По вечерам просит ее рассказать страшную сказку. Наташа начинает нараспев “жили-были”, расказывает про упырей и чертей, бабу-ягу в избушке на курьих ножках, повернись к лесу задом, ко мне передом, ты же сказку хотел, не быль. Молчит про перевал Дятлова, затерявшийся поезд в московском метро, тайну Таганского перекрестка, с которого невозможно выбраться, чудовище, живущее на Васильевском острове. Когда Клинт засыпает на соседней кровати, рядом с кроватью лук, под подушкой пистолет, она еще долго лежит, глядя на полоску света на потолке.

Он бы тебе понравился, Лена, думает Наташа, вы могли бы даже стать друзьями. При других обстоятельствах, в другой жизни, в параллельной вселенной. Хороший парень, про которых всегда говорят любопытным родственникам: “Нет, мы просто друзья, нет, мы не спали, нет, не собираемся, почему ты думаешь, что он гей? Нет, просто нам и так хорошо, правда. О, боже, да, у меня есть мужик, с которым я сплю, хватит уже”.

Ты боишься, Нэнси Рашман? - эхом отскакивает от каменных стен. Призраков дома на холме, привидений с заброшек, мутировавших крыс, гигантских змей, живущих в унитазах - все собрание человеческих страхов, которое успешно монетизируют, продают желающим, чтобы безопасно щекотать нервы, сидя в кинотеатре, в одной руке пиво, в другой воздушная кукуруза. Они обе знают, что бояться нужно не мертвых, а живых, да и их не особенно. Страх - удобный способ мотивации, уверенность, если боятся, значит, уважают, обычная подмена понятий. Загнанная в угол крыса не боится - она сражается насмерть. Они не боятся - они трезво оценивают опасность, сухой расчет, ударить, отступить, выждать время, зайти с флангов, взять в кольцо. Это не имеет отношения к страху, что холодом пробирается от кончиков пальцев, сворачивается внутри живота ледяной глыбой, заставляет ошибаться, кричать, биться в истерике, бежать под пули.

Способность бояться вырезали из них во время плановой операции, пониженная температура, яркий свет, отходняк после наркоза, изматывающая боль. Счастливым есть за кого бояться, а им остается лишь мстить.

Лучи фонарей перебегают с одной стены на другую, высвечивают уродливое граффити, разбитые бутылки и мусор. Далеко вверху чернеет морозное мурманское небо, мигает красной точкой пролетающий самолет. Сорваться и упасть со скользких лестниц для неподготовленного человека - раз плюнуть, Наташа хватается за висящую стропилу, перепрыгивает на другой пролет. В углу сваленные в кучу вещи и вонь бомжатника - ничего удивительного, пока погода позволяла, можно было жить, но сейчас вымерзшее здание похоже на холодильник.

Она возвращается к Елене, остановившейся на лестнице, ведущей в подвал, обе проверяют дорогу, но больница пуста. Ни красной руки, ни черной простыни, ни гроба на колесиках. Можно пробежаться, словно вернувшись в далекое детство, проверяя себя на прочность, странное время, когда они еще знали, что такое страх.

В подвале еще темнее, стоит брошенная разбитая мебель, рассохшаяся от времени, может, строители оставили или местные натащили, используя долгострой как свалку. Они разделяются, уходя в темноту, оставляя лишь гулкое эхо шагов и одинокие отблески фонарей. Наташа натыкается на остатки тумбочки, открывает, достает влажные, слипшиеся страницами тетрадки - чья-то домашняя работа по алгебре, на последней странице пронзенное стрелой сердце и “Л + А =”, кладет обратно. Это тоже архивы чьей-то жизни, в какой-то момент это было очень важным - трояк по алгебре, Л + А, теперь валяется брошенным и забытым.

Она оглядывается в поисках Елены, видит свет в другом конце, идет, преодолевая заслоны из хлама, разрушенных перекрытий, проводов, спускается еще на пролет ниже, находит ее сидящей в прогнившем кресле, разбирающей какие-то бумаги, подсвечивая себе фонарем. Наташа облокачивается на шкаф с покосившейся дверцей, вытаскивает наугад пачку: медицинские бланки, назначения, шифры - она быстро пробегает глазами. Очень странно, ведь больница не была достроена, никогда не работала, откуда здесь больничные архивы, да еще и не разграбленные, не сожженные подростками, что устраивали тут пикники.

Она быстро роется в шкафу, вытаскивает несколько медицинских карт, открывает на последних страницах, смотрит дату. Приемы главного врача выделены красным, назначения химио и лучевой терапии, видимо, карты взяты из онкологии, но терапия слишком жесткая, такая должна была убивать, а не лечить. Доктор Сергей Крылов рисуется в воображении доктором Менгеле, проводящим эксперименты в концлагере, или профессором закрытой клиники в Новосибирске-1, где работали с Гвардией. Наташа хмурится, листая страницы, кидает карту в общую кучу, доктор Крылов был большим поклонником тяжелых металлов и радионуклидов, терапия с летальным исходом, выживут сильнейшие. Ребята из Гвардии выжили, подсказывает ей внутренний голос, близнецы Крыленко, например, но у них была врожденная устойчивость к радиации, не всем так везет с генами, Крыловы-Крыленко, такая похожая фамилия…

- Елена? - она ограничивается одним именем и вопросительной интонацией, смотрит ей в глаза в тусклом свете фонаря. - Предлагаю не рассказывать мне, что мы нашли этот архив случайно, а сразу перейти к сути.

во что ты влезла, Лена

Отредактировано Natasha Romanoff (2022-09-13 14:04)

+1


Вы здесь » horny jail crossover » фандомные эпизоды » холодные берега


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно