horny jail crossover

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » horny jail crossover » фандомные эпизоды » черное сердце африки


черное сердце африки

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

— елена белова, алексей шостаков
https://i.imgur.com/P4Ugbti.png либерия, 1994

https://i.imgur.com/9sShPUv.png
Завтра мы встретимся и узнаем, кому быть властителем этих мест. Им помогает черный камень, нам — золотой нательный крест.

[icon]https://i.imgur.com/kay0NFD.png[/icon][lz]встать в хоровод, майор идёт[/lz]

Отредактировано Yelena Belova (2022-06-07 21:58)

+2

2

https://i.imgur.com/P4Ugbti.png Москва, гостиница "Россия"

В номере пахнет пожаром семьдесят седьмого города - тяжелым влажным запахом угля и сероватого дыма, дешевыми папиросами командировочных; въелось в стиранные-перестиранные простыни, в ковролин с дырами, в двери и стены. Лучшие номера выходят на красные кремлевские стены, ей достается на серую Северную башню. Мэр Юрий Лужков уже готовится подписать приказ о реконструкции старого уродца, стоящего на земле Зарядья, но его не спасет - "России" нужны американские миллионы. В ресторане внизу обедают московские политики, которым в кремлевских столовых во время обеда не подают стопку водки. Бандиты стреляют друг друга за право выдоить из "России" последнее, сидят за соседними столами с депутатами, иногда плохие костюмы и кожаные куртки чокаются, пьют за новое будущее великой страны. Глаза у них одинаковые - мелкие пуговки, блеклые бусинки, точки в указах, - внимательно следят за Еленой, когда она идет сквозь просторный полупустой холл. Песчаный мрамор пола рад повторять ее шаги гулким четким эхо. Через огромные, в пол, окна, легко попасть даже в самый узкий лоб.

Она ждет. На неудобном стуле, что стоит в номере, сидит, как на троне, закинув ногу на ногу, как позволила узкая юбка. Не пытается занять руки, убить время просмотром тусклого телевизора или слепыми догадками, кто еще живет сейчас в "России". Гостей мало, они рассованы по комнатам, как ключи с брелоками по ячейкам за стойкой внизу, этот этаж полностью пустой по словам администратора, но Белова проверяет его слова сама. Везде типовые покрывала, плохо вымытые графины и стаканы с отпечатками пальцев, затхлый запах нежилого и несвежего, как в зимнем погребе. Рыгают кислой отрыжкой трубы. Плохая вентиляция тащит по этажам запах котлеты по-киевски и вареного картофеля к водке. Администратор внизу тоскливо делает обзвон каждого командировочного: не желаете ли компанию в номер?.. все покупается, огурцами и черной икрой закусывают, широкой ладонью тиская ноги в сетчатых чулках и дермантиновых блестящих юбках. Депутаты, бандиты... Нет разницы.

Когда открывается дверь вторым ключом, она резко встает. Тело безупречно знает команду "смирно", хочет отдать честь, вытянуться, показать себя (учитель входит в класс - все встают волной). Один из седых полковников, что были их кураторами, дышит сигаретной отдышкой и велит ей: "Сядь". Белова послушно садится обратно, тесно и крепко сжимает колени, которые начали дрожать. Спина такая прямая, словно ей вдоль позвоночника вбили арматуру. У полковника в руках ее первое задание, и Елена смотрит на него жадно, считает печати и грифы "Совершенно секретно", в нетерпении готова вырвать у него из рук. Слухи в Красной Комнате распространяются быстро, к завистливым взглядам Белова привыкла давно, лучшие делают петли Мухиной без усилия, не сбив дыхание, едут туда, куда отправит их страна, остальным же ждать, пока потребуются, пока рассадят по кабинетам, по засаленным коленям, по задним сидениям джипов "солнцевских".

"Либерия никогда не была союзником нашей страны..." полковник стоит прямо над ней (им нравится возвышаться сталинскими высотками, указывать на место; место Елены Беловой на высшей ступеньке олимпийского пьедестала, если им еще не знакомо ее имя, они узнают его, выучат наизусть так, чтобы отскакивало от зубов), слышно запах его желтого прокуренного рта, Лена даже не морщится. "Пусть с ней разбираются американцы. Ты слышала, что они сделали с Доу? Они пытали его несколько часов, прежде чем убить, снимали все на камеру. Показывали, что на нет магической защиты. Дикий народ"

(Белова вопросительно приподнимает бровь, мол, это должно меня испугать?)

"Наш агент был взят в плен вместе с членами УНИМОЛа. Он нам нужен. Он или-" прочищает горло громко, кашель булькает, "Информация, что у него. Работать будешь с Шостаковым. Все остальное в папке. Поняла?"

Лена берет тяжелый картон осторожно, как бесценный подарок. Бегло пролистывает, проверяет американский паспорт со своей фотографией и яркой беспечной улыбкой. Отвечает коротко "Так точно". Полковник протягивает руку и все-таки сентиментально гладит ее по голове: "Давай, Леночка, с Богом". Девочки были правы, что зеленели завистью, мололи языками, можно было убить за такое задание, за то, чтобы поработать с Алеш- капитаном Шостаковым. Когда в щербатой раковине догорает заученная наизусть информация, Белова опускается на мутные квадраты типовой плитки; ноги ее не держат.

https://i.imgur.com/P4Ugbti.png Фритаун, Сьерра-Леоне

Она не спит уже тридцать шесть часов, но не чувствует усталости. После сероватой и строгой Москвы, не решившей еще, молиться ли ей в церквях или браться за "калаши" и кастеты, яркость слепит высоким расплавленным солнцем. Восемь перелетов, чтобы запутать следы, чтобы в трясущемся ТУ-154 где-то в небе над Казахстаном или знаменитой Сахарой перестать быть Еленой Беловой, а стать улыбчивой американкой, которая бесстрашно отправляется на гражданскую войну в чужой стране ради голодающих детей и измученных женщин. На взлетах и посадках она сжимает крепко подлокотник кресла, костяшками пальцев касается ладони Леши. Он выглядит спокойным - небо это его стихия, небо его не предаст (даже в официальной версии гибели Алексея Шостакова убила именно земля).

Самолет до Фритауна в Сьерра-Леоне полупустой. Слишком здесь близко до границы с Либерией. Звери бегут дальше от огня - люди спасаются от войны. Они сходят с трапа в аэропорте Лунги другими людьми, все видят в них то, что должны, паспорта проверяют без интереса. Лена перехватывает удобнее рюкзак, чувствует, как под шеей уже начинает собираться первая влажная испарина; цвет их кожи моментально привлекает внимание (даже несмотря на то, что здесь сейчас много белых - солдаты удачи, купленные алмазами, журналисты, отправляющие статьи и фотографии убитых, политики, пытающиеся восстановить мир), на них смотрят и старики, и дети, скрутившиеся в зале ожидания - они ждут страну, которая даст им новый дом, они ждут самолет.

- Мы должны встретиться с представителем либерийского Красного Креста только через несколько часов. - они уже давно говорят на английском. Во время пересадок в пустынных аэропортах беспечно болтают, сидя плечом к плечу, громко смеются, у Шостакова такой красивый смех. У Лены мягкий английский девочки из южных штатов, где цвели хлопок и работорговля. - Для тура по городу недостаточно.

[icon]https://i.imgur.com/kay0NFD.png[/icon][lz]встать в хоровод, майор идёт[/lz]

Отредактировано Yelena Belova (2022-06-07 21:59)

+2

3

Алексей Шостаков лежит на столе и слышит голоса. Он не может определить точно, откуда они доносятся: со стороны или в его собственной голове, и это неуловимо, как-то глухо и подкожно раздражает. Как если бы ему дали задание найти информацию, выяснить координаты, а проторенная дорожка к цели начала бы сыпаться прямо у него под ногами.

Собственное дыхание кажется чересчур громким. Он цепляется за этот звук, как за единственную оставшуюся опору, и сам себе говорит: медленно. Раз, два, три. Чем спокойнее ты дышишь, тем размереннее становится пульс. Вернее, не говорит – думает, но даже для этого приходится прилагать значительные усилия.

Война, Шостаков, сейчас везде.

Она проходит чёрной волной по Советскому Союзу, выбивает окна, пробирается в тело, становится плотью и кровью твоей, всем твоим существом. Ты ею питаешься вместо хлеба, пьёшь вместо воды, в зеркале вместо собственного отражения видишь погибших товарищей. Кому война, кому мать родна, знаешь ведь, как говорят? Так вот мы только делаем вид, что война нам мачеха, а на самом деле – родная мать и есть. Русские состоят из войны, Шостаков. Ты, я. Каждый, кто родился в этом городе, в этой стране, кто прошёл свой путь до того, как оказаться здесь. Дыши медленнее. Ты должен быть готов в любой момент выстрелить в лицо врага. Враг рядом. Враг везде. Достаточно было одной этой войны, одного этого голода, одной этой победы, чтобы мы, люди, говорящие на русском, думающие на русском, чувствующие на русском, сделали её частью себя. Война на улицах: демонстрации, крики. Война в кабинетах: один росчерк ручки, уничтожившей великую страну. Война на кухнях. Война у нас в головах. Демократы этого не понимают. Они не понимают, как можно жить с постоянным образом врага, хотя сами живут так же: чуть что – сразу русские. А мне всегда хочется спросить: ради чего нам тогда жить? А, Лёш?

Шостаков закрывает глаза. Он лежит на столе, с намертво зафиксированными руками и ногами, потому что все знают: будет больно и он будет вырываться. Можно до бесконечности убеждать себя, что бывал ты в ситуациях и похуже. Ты был на войне и видел, как умирают люди. Ты убивал. Можно даже знать, ради чего ты здесь, и что потерпеть осталось немного. Всё равно когда больно – дёргаешься. Это непроизвольно. Естественная реакция тела, как инстинкт у животных. В какой-то момент Шостаков становится глух: и к голосам снаружи, и к голосам внутри. Ему кажется, что он лежит на земле и она идёт волнами. В голове раздаётся колокольный звон и жутко хочется самогона.

***

Он открывает глаза уже в салоне самолёта. Он не спал; скорее, провалился в кратковременное пограничное состояние, как в «болтанку» при снижении высоты. Воздух в салоне душный и сухой, и пахнет почему-то анисом. На миг расфокусированный разум так же быстро становится привычно острым, и с лёгкой досадой Шостаков замечает время на дешёвых часах: прошло две минуты. Этого достаточно, чтобы достать пистолет и сделать выстрел. Чем ближе к Либерии, тем внимательнее следует быть. Не то чтобы Шостаков непременно ожидал каких-то неприятных сюрпризов, но такова специфика их работы: можно не ждать сюрпризов и всегда быть готовым к ним.

Через пятнадцать минут становится ясно, что он «выпал» из реальности не из-за жары, а из-за Беловой. В зале он старается надолго не выпускать её из поля зрения – и даже если не смотрит, то чувствует происходящее с ней спиной, плечом, виском в прозрачной испарине. Он чувствует, своего рода, ответственность: Белова ещё недостаточно опытна, это её первое задание. Он касается её, как касаются в жесте поддерживающем и успокаивающем: если что, я рядом. Если что, прикрою. Дыши спокойно. Чем размереннее дышишь, тем ровнее становится пульс.

Со стороны они выглядят обычной парой американцев. По документам они тоже американцы, добровольцы «Красного Креста», в Либерии они зайдут за невидимую границу, за которой дальше можно только перекреститься со словами: «Ну, с Богом». Шостаков не верующий, потому что родился и вырос в стране, которая жгла и рушила церкви, но это всё равно в нём есть, как было в его бабушке, прячущей в углу семейные иконы, в матери, украдкой крестящей его, Лёшу, на удачу в дальнюю дорогу. Американцы и русские в этом похожи. Мы говорим: «С нами Бог», они говорят: «Да поможет нам Бог».

– В следующий раз, – расслабленно говорит Лене Шостаков, беря её за руку и поглаживая выступающие костяшки; английский у него безупречен, без следа грубоватого акцента, – я покажу тебе самую высокую точку, с которой виден весь Фритаун.

Африка – это стоящее высоко солнце, белое небо, которое слепит глаза. В каждой стране оно разное: небо над Киевом совсем не похоже на то, которое тянется над Санкт-Петербургом, и ночи там отличаются. В Африке они непроглядно-чёрные; воздух густой, какой, по ощущениям, можно намазывать пластами, и пахнет дымом от костров, в каких обычно сжигают отходы. В бывших колониях Африка мало чем отличается: зелень, грязные склоны, бараки, горы мусора.

Африка. Да поможет тебе Бог, Александр Джеймс Райс.
Елена Белова была лучшей из всех в Красной Комнате. И всё равно Шостаков чуть сильнее сжимает её локоть, когда они идут рядом в узком коридоре аэропорта.

До Либерии самолёты не летают: все рейсы отменили ещё четыре года назад, местный аэропорт в запустении и люди бегут от войны преимущественно на своих двоих. Белову и Шостакова должен встретить человек, который переправит их до границы на машине. Под горячим африканским солнцем путь у них всё равно грядёт изматывающий.

Они выходят на улицу, в шумную и разномастную толпу, и почти сразу к ним навстречу идёт высокий темнокожий мужчина, с суровым, будто высеченным из камня лицом и очень внимательными глазами. Он тоже американец, хоть и, на первый взгляд, ничем не отличается от местного населения. Только Шостаков, бросая цепкий взгляд по сторонам, знает: у местных лица мягче, как чёрный воск, а у американцев они заостряются, становятся жёстче, как засохший хлеб, словно они постоянно, каждую секунду просчитывают выгоду, и это накладывает на них отпечаток. Мужчина сухо спрашивает их имена. Шостаков коротко жмёт ему руку. На автомобильной стоянке под солнцем зеленеет огромная пальма.

– Амир, – представляется он. – Мне сказали вас встретить. На границе сейчас жарко, вам нужны будут сопровождающие. Садитесь. Скоро полдень.

[icon]https://i.imgur.com/TjqDX4Z.png[/icon]

Отредактировано Alexi Shostakov (2022-06-07 22:00)

+1

4

Их рассаживают в темном классе, показывают черно-белые фильмы: военные хроники, расцарапанные записи допросов и пыток под грифами "секретно" (используя чужие разбитые лица и вывернутые суставы в качестве одобренного Департаментом Икс учебного пособия), домашнее видео, на котором один опьяненный насилием головорез пытает другого, попивая теплое пиво прямо из стеклянной бутылки. Иногда включают диафильмы: в основном, снимки с Великой Отечественной, из концлагерей, из общих могил, изуродованные тела, голые тела, худые, изможденный, но до сих пор еще живые, цепляющиеся за колючки проволоки. Иногда слышна чужая речь, изуродованный до неузнаваемости английский, или чистый выговор ЦРУ, или польская брань, но чаще в этих сценах говорят по-русски: задают вопросы: матерятся, просят пощады, выдыхают "Господи!.."

Нельзя показывать свой ужас, даже если на затылке волосы шевелятся — как и слишком рьяной больной заинтересованности. Нужно держаться на вежливой цепкой заинтересованности, быть внимательной, но не вовлеченный эмоционально. Моргать нельзя (особенно нельзя моргать быстро, пытаясь сдержать слезы). Кто моргнул, слишком громко вздохнул или заерзал на своем месте, выходит из класса, некоторые из них обратно больше не возвращаются (в пятнадцать Белова думает, что их возвращают домой, еще фыркает, что позорище какое, страна на них надеялась, а они ее подвели, потом повзрослела, стала умнее). Елена сначала глотает желтые комья желчи, подступающей к горлу, а потом почти засыпает от ровного баюкающего гула. Даже самые страшные кадры (глаза детей, выступающие кости, разрушенные города) перестают вызывать хоть какие-то эмоции — когда она анализирует пленку медленного убийства Доу, о которой упоминал полковник (конечно, у Департамента Икс есть копия, кто-то принесет ее домой и забудет убрать из кучи американских мультиков и записанных передач), то отмечает только растерянное, непонимающее, искренне удивленное лицо бывшего президента Либерии. Он словно удивлен, что его убивают. Не верит до конца, как человек, которому сделали неожиданный сюрприз. Он даже не выглядит испуганным.

Это предохранитель, говорит ей Ася из Архангельска (и это единственное, что знает Лена о жизни сестры до Красной Комнаты), когда они прячутся на черной холодной лестнице, пытаясь раскурить замерзшим огоньком одну сигарету на двоих, ну, знаешь, как если включить в розетку кучу всего, то выбьет пробки и придется лезть в щиток с фонариком? В голове тоже самое. Тумблер в голове делает щелк, и больше ничего не чувствуешь. Я вот смотрю-смотрю, а в голове только мысли: когда звонок? когда обед? когда спать? где достать сигарет? Они не хотят, чтобы мы слезами обливались над смертью ребенка — или щеночка. (Лена помнит, как тихо засмеялась (громкий смех бы усилило эхо, выдало бы их), со словами: но я люблю щеночков)

В конце концов она осталась одна в том темном классе.

Она знает, что ее отправили сюда, потому что она — лучшая (не только потому, что ее физические показатели выше высокой планки Натальи Романовой, что она могла бы выиграть золотые медали во всех дисциплинах спортивной гимнастики, даже не покрывшись горячими бусинами испарины (четыре года назад она завидует четырем наградам Татьяны Гуцу на Летних в Барселоне)); но глупой уверенной неосторожности она не допустит. Алексей Шостаков намного опытнее ее, он — легенда, и она послушно дает сжимать свой локоть пальцами. Нет ничего удивительного в том, что Александр Джеймс Райс оберегает свою жену Саманту — это ведь не воскресная поездка на золотистый калифорнийский пляж, не безопасные районы, не стерильные, как операционные, американские больницы. Она от него не отходит, легко успевает идти в его шаг (как могут только давно знакомые, привыкшие друг к другу люди), чтобы посмотреть на него, ей приходится подносить ладонь, сложенную козырьком, а иначе вместо лешиного лица было просто белое размытое пятно.

— Обещай мне. Обещай. — влюбленные всем кажутся беспечными (вдвоем против целого мира, ищут точку, чтобы перевернуть его, сделать лучше). Шостакову идет трехдневная щетина. Когда он ее целует, она царапает Лене подбородок наждачной бумагой. Потом щиплет.

Ее выпускной экзамен был в Румынии — Советы в миниатюре, только Чаушеску уже расстреляли. Фритаун не похож ни на Москву, ни на Киев, но у Саманты Райс он не должен вызывать удивления; грязный, замусоренный, неоднородный в своем центре он выглядел неблагополучным гетто американских городов. Этому ее учили — адаптируйся (или умри; либо привыкай к насилию как к обыденности, либо рыдай в кабинке туалета и отправляйся домой), действуй по ситуации, с Богом, Леночка, с Богом, говорит ей безбожник в погонах.

— Мы должны были встретиться только через несколько часов. — если бы говорила Елена Белова, это звучало бы строчкой из протокола допроса, недоверчиво и опасливо, отвечайте немедленно, почему изменилось время встречи, сейчас или пулю в лоб. Но Саманта Райс говорит сглаженно, мягко, просто немного удивленно, change of plans, наверное, сейчас сложно планировать хотя бы на день вперед. "Очень приятно, Амир, я Сэм", быстрое "просто Сэм, только мама зовет меня Самантой".

Она забирается на заднее сидение старого внедорожника. Смешно чихает от плавкого горячего запаха кожи и тела. Кидает рядом с собой рюкзак, достает фотоаппарат, проверяет катушку пленки. Улыбается мужу в зеркало заднего вида; Амир садится за руль, у него теперь удобно открытая шея для удара, если потребуется. Пока Белова пытается сделать снимок прямо через заляпанное раздавленными насекомыми и засохшей грязью стекло, выхватывая куски города: дети гоняют сдувшийся мяч, женщина на голове несет корзину с чем-то тяжелым, мужчина курит с видом звезды немого кино.

— Много сейчас в лагере детей? Нам сказали, цифры постоянно меняются. — спрашивает она, чуть повышая голос, над нездоровым гулом загнанного мотора. Садится на край сидения, которое отлипает от ее голых ног с неприятным звуком, кладет ладонь на плечо Шостакову. Когда любишь кого-то, хочешь постоянно его касаться. Завидуешь простыням, зубным щеткам и вороту рубашки поло. Находишь моменты, когда никто не смотрит или когда никто не видит. Амира словно не было сейчас в машине. Никого не существовало. Только она и ( изуродованное тело Доу узники концлагерей скелеты расстрелянных польских офицеров свежие приговоренные списками НКВД ) он.

[icon]https://i.imgur.com/kay0NFD.png[/icon][lz]встать в хоровод, майор идёт[/lz]

Отредактировано Yelena Belova (2022-06-07 21:59)

+1

5

Ты умер, говорят ему.
Отныне твоё имя – Алексей Аланович Шостаков – оседает в личном деле между папок с архивами КГБ под грифом «совершенно секретно», встаёт в один ряд с библиотечными книгами с богатыми позолоченными корешками, становится легендой, передаётся из уст в уста с трепетом, волнующим шёпотом, звучит только за закрытыми дверями, в тайных коридорах, откуда наружу не выходит ни одно лишнее слово. Его видят отныне только советские и русские агенты, разведчики с очень холодным, пронзительно-хирургическим взглядом, люди в строгих чёрных костюмах из Департамента Икс; на него смотрят учёные и доктора, вводящие ему под кожу сыворотку; в венах она жжётся, будто сияет чистым, расплавленным огнём. Ты умер, говорят ему, меряя показатели: состояние зрачка, пульс, частоту дыхания. Умер, слышит он в ушах, вспоминая след от самолёта в небе над аэродромом, просторный, обшитый панелями кабинет генерала Кирпиченко, Наташу в красных сапогах. Здесь, под туго защёлкнутыми замками, среди людей в строгих чёрных костюмах, в коридорах, откуда не выходит ни одно лишнее слово, он жив, а там, в другом мире, который оставил почти без колебаний ради служения Родине, мёртв – и его собственное имя как будто принадлежит уже и не совсем ему. Как будто – и в тот момент, когда он умер, Шостаков ощутил это особенно остро – оно становится общим. Похоронено на военном кладбище, выгравировано на могильной плите – и звучит между белыми папками с личными делами, выдыхается на ухо вместе с коротким приказом. И там, и здесь он – герой.

И там, и здесь его ставят в пример. Здесь он говорит в стенах Красной Комнаты, что следует сделать, уверенно и спокойно, как подобает военному, там его имя запивали стопкой водки, закусывали коркой чёрного хлеба и с грустью вздыхали: «Эх, хороший мужик был». Ставший призраком лётчик Шостаков продолжает служить Родине на обратной стороне жизни, не на небе, а на земле, и по-прежнему чувствует боль страны, как свою собственную. Это святое, возвышенное чувство: как если бы верующий смотрел на икону, молился неустанно и, глядя в неподвижные, блестевшие свежим елеем глаза, ощущал бы, что через эти глаза на него смотрит Бог.

(Забавно, что и в первом, и во втором случае чувство возвышенности возникает исключительно в голове, химическая реакция мозга, и никакого света не исходит от иконы, никакая земля не стонет от боли, её разрывают сапогами и гусеницами танков, но кровь в неё впитывается без следа, в неё же уходят кости погибших, пыль и пепел от них.)

– Планы несколько изменились, – на миг обнажив зубы в улыбке, спешно отвечает Амир, как будто Елена потребовала от него немедленного ответа.

В машине от нагретого на солнце металла душно, опускаются стёкла, но это не помогает – когда Амир заводит мотор и трогается с места, воздух в салон врывается горячий.

– Да, – говорит их сопровождающий, бросая взгляд в зеркало заднего вида. – Больше сотни. Вы знаете, сейчас возобновились бои. Между границами сейчас безумие. Никто не знает, куда это пойдёт дальше.

Они движутся по улицам. Гладкий асфальт постепенно сменяется раздробленной дорогой, ярко, слепяще светит солнце, из-под колёс бьётся мелкая пыль.

Шостаков прикасается к Лене в ответ. Ладонь мягко касается ладони; Амир на них не смотрит, поворачивает голову, чтобы выглянуть в окно. Шостаков водит пальцем по голой коже, смотрит, пока есть момент, на водителя, так, как смотрят, рассчитывая траекторию возможного удара. В глаз или сразу кадык? Спрашивает беспечно:
– Так вы, говорите, на улицах бои?
– Не везде, – Амир выкручивает руль, чтобы по дуге проехать улицу и выйти на шоссе. – Есть безопасный маршрут. Но вы должны понимать риски.
– Мы понимаем. Нам говорили.

Улицы Фритауна отличаются от любой другой в Монровии тем, что на них нет войны. В остальном всё так же: дома вдоль дороги, люди на велосипедах и мотоциклах, игнорирующие правила дорожного движения, пустые, болтающиеся на ветру пакеты. Путь до первого приграничного пункта занимает около семи часов.

Периодически они останавливаются, выходят перекурить, смотрят на ослепительно белое небо и высокое солнце. По пути ещё немного переговариваются: о лагерях, детях, о том, что им всем предстоит сделать. Шостаков не отходит далеко от Лены во время перерывов. Они достают из рюкзаков воду – та на ощупь тёплая. Им редко где удаётся найти тень; к третьему часу солнце палит нещадно.

Они смотрят на плотно прилегающие друг к другу дома. На бездорожье и мелкий песок; в массивные колёса он не забивается, и проезжают они легко. Они смотрят на мусор, который жгут прямо у дороги, на людей с оружием, которые чем чаще встречаются, тем ближе они становятся к границе. Солнце уже садится, когда они добираются до места. В небе плывут тёмные облака, нить красного закатного света – как росчерк крови в воде.

На границе их долго, с пристрастием расспрашивают: где, что, куда, зачем. Долго смотрят в их паспорта. Отвечает в основном Амир, по другой стороне границы, всего в десяти шагах от них, расхаживают люди с оружием. Обстановка, в основном, враждебная.

Затем их отпускают и ещё полчаса уходит на то, чтобы добраться до базы. Когда они в последний раз выходят из машины, чтобы встретить нескольких людей из «Красного Креста» – все белые, американцы, с приветливой улыбкой протягивают им ладони – Шостаков уже вполне искренне хочет добраться до постели и хотя бы ведра с водой.

Перед ними извиняются, говорят, что новые люди им всем сейчас очень нужны, указывают на белые трейлеры, расположенные у дороги, добавляют, что они могут переночевать, прежде чем утром доберутся до столицы.

– Да, пару часов, вероятно, не помешает, – говорит Шостаков с чистым американским акцентом, смотрит на Лену, устало улыбается ей, смотрит на остальных. Незаметно изучает каждого: кто, что из себя представляет, какой информацией может поделиться при удачном стечении обстоятельств.

Помни, говорит Шостакову всё тот же внутренний голос, каждый здесь враг.

[icon]https://i.imgur.com/TjqDX4Z.png[/icon]

Отредактировано Alexi Shostakov (2022-06-07 21:59)

+1

6

Их готовят к нечеловеческим нагрузкам. Директриса Красной Комнаты, щелкая каблуками, отчитывается с гордостью в Кремле перед сидящими за длинным столом генералами: подготовка серьезнее, чем у первого отряда космонавтов - всех сломавшихся девочек заметают под ковер, прячут, ставят поперек черно-белых лбов печати "Совершенно секретно" без сроков давности, в Красной Комнате слабых и сдавшихся нет, есть только не подошедшие высоким стандартам, не оправдавшие возложенных на них надежд. Вдовы выполняют задание в критически низких и экстремально высоких температурах, часами лежат под завалами, сгибают, ломают, используют свои тела тогда, когда необходимо применить и это оружие; способны выдержать даже не многодневные, многомесячные пытки, операции без наркоза, вырванные по одному зубы, но не предать свою Родину. Умираем, написано на стенах Брестской крепости, но не сдаемся - куда там протокольным внештатным ситуациям на "Востоке" и набирающим обороты центрифугами, похожим на аттракцион "Тайфун" в парке Горького, их учат преодолевать усталость, боль, многократно превосходящие силы противников и даже сами законы физики, если потребуется.

Тридцать шесть часов растягиваются в сорок четыре, Елена считает, отмеряя по наручным часам на запястье (если перевернуть, там будет гравировка с трогательной надписью, обязательно со словом "навсегда", как громким обещанием, которые любят давать друг другу безнадежно, как в первый раз, влюбленные пары, уже состаренная специалистами Департамента Икс, сглаженная, чтобы не выдавать ничем отсутствие носки). Она чувствует, как зрение теряет свою остроту, как мягкий безрадостный африканский пейзаж начинает терять свои очертания, раскаленное солнце расплывается по небу, расплескивается по сухой растрескавшейся земле, после захода наступает прохлада. На границе голодные, злобные собаки обнюхивают машину, солдаты роются в личных вещах, Амир говорит сам, за них, делая предупредительный знак открывшей уже было рот Саманте Райс: тихо.

Однажды она не спала сто девять часов (ей очень хотелось добраться до красивой круглой цифры, а потом мягкая душная сонливость, которая ложилась на лицо пуховой подушкой, прошла, оставив ясное сознание - на четвертый день Елене просто не хотелось спать) - это была практика, каждой из них ставился зачет или незачет красной ручкой в желтоватые экзаменационные ведомости. Кровати остались неудобными голыми панцирными сетками, матрасы и постельное белье убрали, их заставляли выполнять все тот же распорядок дня, что и обычно: завтрак, занятия, тренировки, обед, тренировки, свободное время, тренировки, отбой; в балетном классе на третий день заваливались друг на друга тонкие балерины, в спортивном - падали из-за замедленной координации прямо на натертый пол, в столовых вспыхивали короткие драки, жестко пресекаемые преподавателями. Она продержалась дольше всех - укладывали ее спать уже в медицинском блоке, исколов весь изгиб локтя до сизых сигаретных синяков, она все говорила, что может еще больше, не фиксируйте в ведомостях, дайте ей еще времени.

Качает головой белый призрак доктора в накрахмаленном халате, говорит ей, положив на горячечный лоб прохладную ладонь: А если бы Родина с моста сказала прыгать, прыгнула бы? И она отвечает, мямлит уже, сквозь сон, расслабленным ртом: Тогда бы я постаралась прыгнуть с моста лучше других.

Приехали. Кажется, она все-таки успела задремать, пока Алекс Райс расспрашивал Амира о текущей ситуации (тот отвечал односложно, побелевшими пальцами держал руль и всматривался прямо в абсолютно пустую дорогу, колеей проходящей прямо по песку и земле). Для Елены Беловой подобная слабость была бы жирным позорным неудом, унизительной пересдачей, отметкой в личном деле, ей самой стыдно было бы показываться преподавателям и командирам на глаза, Саманте Райс - можно. Она стягивает с волос резинку, проводит пальцами по ноющему скальпу, собирает их снова в какой-то небрежный пучок, сладко зевает и стряхивает африканскую пыль со стекол своих солнцезащитных очков, уже ненужных в бездонной и очень черной либерийской ночи.

Происходит шумное знакомство, стучат ладони о ладонь, хлопают руки по плечам, все обмениваются именами, задают дежурные вопросы: как долетели? как доехали? все окей? и сверкают улыбками, словно они стоят не посреди лагеря Красного Креста, а на зеленой лужайке, где все добрососедски собрались на воскресное барбекю. Американцы широко улыбаются, американки жалуются ей на отсутствие воды, на грязные волосы, демонстрируют солнечные ожоги, за пару минут, почти не участвуя в разговоре, Елена узнает подробности о чужих жизнях: имена детей и их лица на ярких полароидных снимках, проблемы со спутниковыми звонками, пропущенные годовщины, тоску по салюту на четвертое июля, эта страна никому не нужна, американцы привозят в Либерию свое, сидят, скрестив ноги, под флагами, слушают свою музыку на кассетном магнитофоне, жуют продолговатые безвкусные "Твинкис". Она находит глазами Лешу, машет ладонью, что побудет тут еще немного. В Красной Комнате все преподавание по старым учебникам и методичкам, она жадно смотрит, как ведут себя они тут, не на кассетах и практических материалах, а в жизни, перенимает что-то свое. Упоминает, что их с Алексом медовый месяц был на Гаваях и что перелет сюда обошелся им дешевле, чем последний счет за дом - подхватывается разговор, уходит на новый виток (волмарт, комиксы, вода из-под крана, школы, парусные яхты), а Африка затихает и не напоминает о себе.

Она идет в трейлер, захватив пачку сырных крекеров и пару бутылок холодного пива. Как только закрывается хлипкая дверь, Белова вся подбирается, достает из носка тонкий нож, методично начинает вскрывать все пластиковые панели, перепроверяя за Шостаковым мелкие жучки. Каждый здесь враг, никогда не стоит расслабляться слишком сильно только потому, что ты устала. Ты не устала, говорит внутренний голос, вставай - шагом марш.

Им оставили воды. Она горячая, плохо пахнет, но позволяет смыть с себя дорожную пыль. По темному пивному стеклу ползут капли влаги. Елена снимает футболку, влажными ладонями проводит по плечам, разминает плотные подзабитые мышцы. Всего сорок четыре часа без сна, тогда как она может сто - и больше. Ерунда. Саманта Райс бы уже легла на импровизированную кровать, похлопала ладонью рядом с собой, позвала бы мужа томным "Иди ко мне", они бы занялись сексом, не смотря на усталость и жару.

- Этот человек, Амир. - они помнят о том, что на службе всегда, нет времени расслабляться, Родина ждет. - На кого он работает?

[icon]https://i.imgur.com/kay0NFD.png[/icon][lz]встать в хоровод, майор идёт[/lz]

+3

7

[icon]https://i.imgur.com/TjqDX4Z.png[/icon]

Он помнит Лену ещё моложе. Красная Комната, тренировочный лагерь, волосы, заплетённые в тугую косу, злые девичьи глаза, длинные ноги с крепкими мышцами; она всем говорила без слов – я могу больше, я могу лучше. До сих пор Шостаков слишком хорошо понимал, каково это. Родина не спрашивает у тебя разрешения, когда собирается покопаться в твоих кишках, а даже если и спрашивает, то ждёт только одного ответа. Можно думать, что ты готов, когда тебя укладывают на стол, измеряют пульс и давление, вводят под кожу тонкую иглу, а потом нет-нет, да и проскользнёт вопрос, осторожный, ещё даже не оформившийся в слова, так и оставшийся пустой мыслью, образом, порождением инстинкта: «Или всё-таки нет?» – когда сознание затопляет алая, раскалённая боль.

Они оба хорошо понимают, каково это. Родина безжалостна: она ждёт от тебя только удушающей верности, безусловного послушания, самоотдачи и самопожертвования. Она требует от своих детей, чтобы те клали головы на плахи, ломали себе позвоночник в туго затянутой петле, восходили на кресты. Чтобы сами вскрывали себе грудную клетку, сжимая рукоять ножа, сами вырезали себе сердце и выбросили в мусорку за ненадобностью. Родина разложит тебя на столе, запустит свою холодную, жёсткую руку во вспоротый живот, сожмёт маточные трубы, пересчитает кости, измерит, сколько в тебе крови и как долго ты можешь не дышать, если посильнее сжать лёгкие. Родине нельзя сказать: «Я не могу». Ей не нужны слабые. А потому ты всегда должен становиться ещё лучше, чем ты есть сейчас. Если Родина прикажет тебе всё оставить, сорваться с места, превратившись в другого человека, нарушить законы физики, стать богом – так и сделаешь.

Маска накрепко срастается с кожей. Шостакову не нужно верить, что он – американец Александр Райс, потому что его самого на эти несколько часов не существует. Остаётся только белозубая журнальная улыбка, оттренированный акцент, вбитые в подкорку привычки, которые принадлежат не ему, а человеку, которого на самом деле не существует, но тот носит его лицо. От Шостакова ему достаётся разве что волчье чутьё и готовность переключиться в любой момент. Как рубильником щёлкнул – раз, два.

Когда он заходит в пустой трейлер, рубильник опускается.

Первое же дело – проверить на прослушку. Пальцами он забирается под кровать, ощупывает матрас, проверяет по самым пыльным и тёмным углам комнаты. Когда приходит Белова, он почти что видит, как у неё самой опускается этот внутренний рубильник.

У них схожие мысли и одни и те же цели.

– На американцев, – отвечает он на вопрос. – Их тут как собак нерезаных.

Снимает с себя футболку. Вода в ведре очень тёплая, но застывший песок на коже кажется неприятнее.

– Завтра будет сложнее, – говорит он, растирая на лице капли воды. Завтра они весь день проведут в разъездах; маска, которая сейчас едва-едва отделяется, чтобы не содрать с лица кусок мяса, снова прирастёт, как влитая, снова они будут смотреть на мир глазами несуществующих людей, готовые в любой момент броситься в атаку, если что-то пойдёт не так. Они и сейчас готовы. Шостаков смотрит в единственное, испачканное мутными пятнами окно, как в разводах от воды – никого и ничего, только беспросветная, чёрная ночь и его слабое отражение в стекле.

Он оборачивается.
– Иди сюда.

Подзывает к себе Елену, разворачивает к себе спиной, кладёт тёплые, тяжёлые ладони на её плечи, пальцами разминает затёкшие мышцы.

– Сколько времени ты не спала? – спрашивает он, ничего не уточняя, но по тону голоса ясно: речь о Красной Комнате. Они оба здесь служат Родине; Белова поймёт его без лишних уточнений. – Сколько ещё продержишься, если потребуется?

Им бы поспать, но слишком жарко. До рассвета остаётся немногим больше пяти часов.

+2


Вы здесь » horny jail crossover » фандомные эпизоды » черное сердце африки


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно