horny jail crossover

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » horny jail crossover » фандомные эпизоды » волей чужой жить


волей чужой жить

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

https://i.imgur.com/7Mu970e.png
лучше никогда не означает «лучше для всех». кому-то всегда хуже.
наталья и алексей, 1975

[nick]Алексей Шостаков[/nick] [icon]https://i.imgur.com/LPwyyud.png[/icon]

Отредактировано Alexi Shostakov (2022-07-13 16:00)

+4

2

[nick]Наталья Романова[/nick][status]сама себе гетто[/status][icon]https://i.imgur.com/y1p3E8H.png[/icon][fd]<a href="https://simpledimple.rusff.me/">marvel</a>[/fd][lz]фотографии - там звездочки и сны
<i>как же сделать, чтоб всем было хорошо</i>[/lz]

По повороту ключа Наташа понимает, что Алексей дома, и ей не нужно дополнительного времени, чтобы нацепить на лицо дежурную улыбку или убрать из глаз затаившуюся тревогу, сделать глубокий вздох, чтобы голос звучал ровно и спокойно: милый, я дома. Ей не требуется усилий, чтобы надеть маску - ее маска давно слилась с ее лицом, тот, кто надумает сорвать, оторвет вместе с кожей, вместе с лицевыми мышцами, вырвет вместе с глазами и зубными пломбами, оставив лишь скалящийся пустыми глазницами череп.

Холщовая сумка бьет по ногам, сегодня в “Березке” выкинули югославские сапоги, черт с ним, что не сезон, не успеешь оглянуться, уже осень. Идочка узнала об этом раньше всех и чуть не сорвала репетицию, кто способен всерьез сосредоточиться, когда воображение рисует с каждой минутой увеличивающуюся очередь к прилавку, коробки с маркировкой Kostana и быстро пустеющие полки. Фуэтэ, глиссе, гранд батман - движения автоматизированные и четкие, не придерешься, в глазах балерин стрелки часов, отсчитывающие время до конца репетиции, и вожделенные сапоги: подошва “манка” или тонкая шпилька, выделанная мягкая кожа, если повезет, можно урвать красные. Помреж беспомощно машет рукой, объявляя конец репетиции, кто бы знал, что балерины умеют так быстро бегать - все знают! - переодеваться, выполняя солдатские нормативы, пока догорит спичка, наспех смывать грим.

Очередь огромная, люди вытягивают шеи, встают на цыпочки, по цепочке передается “тридцать восьмой закончился, не стойте”, “по одной паре в одни руки” - и разочарованные вздохи, ворчание, возмущение “мне для сестры, что я зря стою что ли, совсем обнаглели”.  Очередь продвигается нестерпимо медленно, толпа обступает со всех сторон, но Юдина в штатском Наташа замечает сразу, говорит стоящей позади женщине “я отойду” и начинает пробираться к выходу, женщина облегченно кивает: на одну конкурентку меньше, шансы уйти с покупкой увеличиваются.

В припаркованной за углом машине на заднем сиденьи несколько коробок, Наташа озадаченно смотрит на них, но Юдин подталкивает ее сзади: не знал твой размер, ну что встала, садись, поехали. Видимо, это стоит воспринимать как заботу, Родина помнит о тебе, Романова. Наташа и воспринимает.

В кабинете душно и накурено, жаркие летние сумерки, но окна плотно закрыты, и лишь на тумбочке у окна без толку надрывается вентилятор. Подполковник Нечаев вместо приветствия пододвигает к ней газету: обсуждали?

Разворот во всей красе.

Наташа кивает, какой смысл врать - лишь ленивый не обсуждал, событие мирового масштаба. Стыковка кораблей Союз и Аполлон, рукопожатие, братья навек, новая заря, встреча над Эльбой.
- Красиво, - соглашается подполковник, улыбается сквозь усы. - Встреча над Эльбой, ишь ты. Шостаков придумал?
- В газете прочитал.
- Ну в газетах многое пишут, Романова. Как им скажут, так они и пишут. Хоть про встречу над Эльбой, хоть про совместный космос, хоть про дружбу в десна с американцами. Улавливаешь?

Наташа улавливает. В конце сорок четвертого тоже улавливала: верь только, Наташка, война закончится, отстроим все заново, дороги, города, небоскребы, в космос полетим, глоток еще воды дай, один глоток только, будем жить еще, Наташка.

А вот что советский летчик и герой Советского Союза думает о событии? Не слишком ли радуется потеплению в русско-американских отношениях? Не высказывает ли мыслей, противоречащих советской идеологии? Не преклоняется ли перед западом? Не забыл, что Родина его вскормила, профессию дала и  в небо советское допустила? Давай, Романова, выкладывай, зря что ли тебя к нему приставили, или тоже забыла? Ну мы и напомнить можем, освежить. А, и без того помнишь, молодец, понятливая.

Наташа открывает коробку, Юдин, скотина, даже цвет подобрал, темно-бордовые, на небольшом тонком каблучке. Наташа проводит ногтями, даже следов не остается, качество, умеют делать, не чета нашим: бери, Шостакову скажешь в очереди стояла, да бери, не ломайся, не целка.

Вот такая она - забота Родины, Наташа молча берет, не ломается. Правила давно выучены - соглашайся и молчи, отвечай, когда спросят. И о чем спросят. Маленькие черные глаза Нечаева сверлят ее будто бормашина, ей даже чудится противный гнилостный запах больных зубов. Не нравится Наташа товарищу подполковнику. Он ей тоже не нравится, на минуту представить, как тонкий каблук с гравировкой Kostana наотмашь бьет в горло, ломая кадык, улыбнуться, вставая: служу Советскому Союзу, разрешите идти…

Из кухни доносится странный запах, не иначе как опять у Леши что-то подгорело. Наташа скидывает туфли и легко босиком проходит в квартиру, встает в дверном проеме, смотрит, как Шостаков, стоя у раковины, в фартуке в клеточку сосредоточенно отмывает чугунную сковородку. Наташа тихо подкрадывается и утыкается ему в спину, замирает: я соскучилась.

Каблуки цокают по паркету, выбивают дробь, Наташа несколько раз дефилирует перед сидящим в кресле Алексеем - туда-сюда - останавливается, ставит ногу на подлокотник, открывая не слишком приличный для примерной советской жены вид.

- Ну скажи, красивые, да? - улыбка призывно играет на губах. - Стоили той очереди. Тебе нравится? Скажи, что тебе нравится, Леш. 

Кожа холодит ноги, сапоги сидят идеально. Говоришь, размер не знал, Юдин… сволочь…

Отредактировано Natasha Romanoff (2022-06-08 23:03)

+4

3

Красивой у них была свадьба.

Наташа в платье, Шостаков в костюме. Цветы, золотистое шампанское – на фотографиях этот цвет с годами выветрится, а на разворотах в газетах несколько лет назад красовались чёрно-белые копии под жирным заголовком, где говорилось, что лучший лётчик Советского Союза женился на балерине из Большого. Они – русская, советская интеллигенция, её центр, самый сок. Наташка тоже была красивой. В мыслях Шостаков часто её так называет: «Наташка», но без злости, без этой простецкой, первобытной брезгливости, с которой люди в деревнях кличут многих других «наташ», «кать», «ань»: куда пошла, подол в грязи месишь, сколько раз говорила бельё постирать, бездарная девка. «Наташка», «Наташ», говорит Алексей с какой-то странной, скупой ласковостью, гладя по голове, касаясь сухими губами края светлых волос. Их совместная жизнь – череда таких скупых касаний: жестковатыми пальцами по ладони, а ладонью по спине, поцелуй в лоб, объятие за талию, всё тихо, без излишней сентиментальности. Шостаков, как ни крути, солдат. Все, кто на них смотрит, считают, что они идеальная пара. Наташа тоже вроде бы не жалуется.

Он смотрит теперь на сероватую папку, отделяющую его и генерала Кирпиченко; та на фоне почти чёрного стола кидается в глаза противоестественно ярким пятном, и понимает Шостаков в этот момент только одно: совсем скоро всё это исчезнет.

– У меня есть время подумать?

Это неправильные слова. Правильным будет задать вопрос: «Когда?» И он знает, что время тянуть не стоит. Приказ есть приказ. Хоть и в разговоре, который вёл с ним Кирпиченко пять минут назад, чудилось нечто такое, что побуждало думать: ответа от него ждут не прямо сейчас. Да и что никакой это не приказ. Так. Как там американцы говорят? Деловое предложение.

Генерал пожимает массивными плечами:
– Дело твоё. Я тебя понимаю. На такие предложения соглашаются не сразу, их прежде тщательно обдумывают. Вот и обдумай. Мы всё устроим, можешь не переживать, этими мелочами займутся наши люди, я их лично знаю. Твою Наташку никто не обидит. Поиграет в несчастную вдовушку лет пять, да и свыкнется, мужики тоже таких любят. Подумай, Шостаков, подумай. Перед Родиной у тебя должок. Кто, в конце концов, если не ты?

А ещё подумай – летит Шостакову в спину перед самым выходом из кабинета – поняла бы тебя Родина, если бы ты выбрал не её?

***

Дома нет никого. Оно и к лучшему. Есть время задержаться в коридоре, постоять в тишине, впитать в себя навязчивую духоту последних дней, подумать, как и что говорить. Подспудно Шостаков всегда знал, что чем-то таким всё и закончится: он женат не на Наталье Романовой, он женат на Советском Союзе. Он родился в самом его центре – в России, и Россия же заменяет ему тело и сердце; эфемерная боль огромной страны обретает реальные, конкретные черты, становится его личной, крепко впиваясь в нутро. Что значит быть патриотом? Те, кто воевал на передовой, говорят, что нынешнее поколение понятия не имеет, что значит любить свою страну, однако это неправда. И нынешнее поколение, и поколение Шостакова знают, что значит быть патриотом. Это не тот, кто гордо несёт знамя любви к родине впереди себя; свою страну любят не громко и напоказ, а так, как можно любить вскормившую тебя мать. От матери наследуешь цвет глаз или характер, её боль и её лишения – грубые необтёсанные кирпичи, из которых строится всё твоё нутро, от родины же тебе передаётся многое другое, что нельзя увидеть воочию и отмерить в однозначных величинах – рост, цвет глаз, цвет волос, – но что можно понять и прочувствовать. От матери тебе передаётся набор генов, родина отдаёт тебе свой язык и образ мышления; тебя создают и укрепляют те лишения, которые уродливо вспахивали её землю. Недостаточно любить родину и желать ей лучшего будущего – нужно делать что-то, что приблизит это будущее. Родина отдавала тебе cебя – а теперь ты сам должен отдать себя ей.

Хорошо подумай, вспоминает Шостаков слова генерала, сосредоточенно отмывая пригоревшую сковороду. Хорошо подумай, простит ли тебя родина, если ты выберешь не её.

Приходит Наташа.

Бесшумно подходит к нему со спины, он ловит её ладони, волна мягкого тепла ложится на кожу. Думает: не то чтобы я оставлял здесь нечто по-настоящему важное. Главная опасность любого агента – не вероятность попасть в плен к врагу и даже не пуля в лоб. Главная опасность, что ты привыкнешь к той мирной жизни, в которую тебя поместили.

Шостаков, похоже, хоть немного, но привык.

Он тоже умел хорошо притворяться.

И потому улыбался, глядя на Наташу, слыша стук тонких каблуков.
– Ты целую очередь за ними простояла? – с добродушно-заинтересованной интонацией спрашивает он. – Да сказала бы мне, я бы тебе достал, и ждать бы не пришлось. Нравится мне, нравится. Ну, иди сюда. – Шостаков протягивает руку, касается скрытой сапогом лодыжки, чувствуя под пальцами холодную гладкую кожу. Улыбается и целует Наташу в губы.

– Я скоро в командировку поеду. Через пару недель, наверное. Будешь меня ждать?

[nick]Алексей Шостаков[/nick] [icon]https://i.imgur.com/LPwyyud.png[/icon]

Отредактировано Alexi Shostakov (2022-07-13 16:00)

+3

4

[nick]Наталья Романова[/nick][status]сама себе гетто[/status][icon]https://i.imgur.com/y1p3E8H.png[/icon][fd]<a href="https://simpledimple.rusff.me/">marvel</a>[/fd][lz]фотографии - там звездочки и сны
<i>как же сделать, чтоб всем было хорошо</i>[/lz]

Тебе лучше воспринимать это как задание, это и есть задание, инструктаж, подготовка, решения принимаем не мы, ну не раскисай, год-два, поживешь нормальной жизнью советской женщины, Жизель станцуешь, отпуск в Гаграх, да и он не урод какой-нибудь, - Карпов понижает голос. - Сейчас никому не верят, проверки идут на самом верху, американцы вербуют чуть ли замов. Шостаков под наблюдением, не смотри, что он герой, полковник авиации. Чем выше взлетел, тем сильнее накрыли. Это наша война.

Наташа стоит молча, говорить, собственно, нечего. Карпов, кажется, больше себя уговаривает, объясняет, кидает, как последний аргумент: ты же знаешь, что будет, если откажешься, у нас, Наташа, добровольцев любят, ты же баба неглупая.

Карпов, словно забывшись, называет ее по имени, Наташа не показывает виду, что заметила. Она знает, что будет. Все знают. И кабинета профессора Родченко боятся больше, чем боли от введения сыворотки, операций по удалению яичников, тренировок с Зимним Солдатом, после которых долго срастаются переломанные ребра. Наташа впервые с начала разговора смотрит Карпову в глаза и говорит, что проблем не возникнет. Он нервно дергает щекой, будто она дала неправильный ответ. А ты записался добровольцем, батальоны просят огня, родина-мать...

Она не знает, как сказать Джеймсу, не находится нужного времени, подходящих слов, достаточно уединенного места, чтобы поговорить. Она думает, что ему сообщат. На очередном построении, заменив ее на миссиях другой вдовой, в конце концов, свадьба такого масштаба нацелена на то, чтобы рассказать об этом всем, а не скрыть. Она несколько раз пытается завести разговор, Джеймс обрывает ее: я знаю. “Знаешь?” - это как неожиданный удар под дых, в солнечное сплетение, в глазах прыгают темные пятна. “Да, он идиот”, - Джеймс привлекает ее к себе, Наташа закрывает глаза.

Все оказывается даже проще: белое платье, белая фата, красивая свадьба, служебная квартира на Ленинском проспекте. Ее гастроли, его командировки. Встречи с неприметными людьми в штатском, недолгие разговоры, шифровки, записи. Сотрудник Романова, как поняли? - Сотрудник Романова все поняла правильно. - Выполняйте.

В комнате полумрак, тяжелые шторы надежно скрывают происходящее в комнате, Наташа забирается на колени к мужу, вытягивает ноги, любуется сапогами. Летний ситцевый сарафан слишком короткий, слишком легкий, открытый со всех сторон. Наташа ловит ладонь Алексея, прислоняется к ней щекой. Сильные руки военного, пальцы в мозолях - казалось, он не умеет быть нежным, такие руки должны сжимать чересчур сильно, неумело, причиняя боль, оставляя следы на предплечьях, бедрах, запястьях.

Она всегда целует его в губы, сухие, обветренные, никаких поцелуев в лоб, дружеских в щеку – его улыбка как повод целоваться безудержно, взахлеб, пока хватает воздуха, сталкиваться языками, прикусывать, сдерживать усмешку «прямо съела бы тебя целиком». Алексей Шостаков отлично целуется, провести языком по чуть припухшим губам, залезть ладонями ему под футболку.

Кто бы ни обставлял квартиру, он не прогадал с большим старым креслом с широкими подлокотниками, на котором можно уместиться вдвоем, обивка местами выцвела, жестко царапает голые плечи. Наташа со смехом вжимается в него, притягивает голову Алексея, приоткрывает рот для следующего поцелуя – взахлеб, безудержно, не отпуская.

Их слушают. В первую неделю она нашла семь жучков, выложила их на кухонном столе в виде паука, долго смотрела, потом собрала в целофанновый пакет и расколотила молотком, остатки выкинула в мусоропровод. Больше искать не стала – и так понятно, что всю систему прослушки восстановили в тот же день, максимум на следующий.

Их слушают. Его. Ее. Слушают, что он ей рассказывает, как она отвечает, что спрашивает. Сверяют с ее отчетами. Делают выводы. Никому нельзя верить. Это наша война. Огневой контакт на западном рубеже.

Она представляет себе молодых неулыбчивых лейтенантов, чекистов с пустыми безэмоциональными лицами, офицеров в серых костюмах, носящих под рубашкой бронежилет, перекладывающих папки с грифом «Совершенно секретно», но успевающих выстрелить, если почувствуют опасность. Опасность везде.

Иногда она стонет слишком громко, слишком откровенно. Огромные бобины крутятся, записывая смешки, нервные быстрые слова, скрип кровати, хриплый протяжный стон, влажные пошлые звуки, Лешка, Наташка, еще, сильнее, дааа...

- Опять Казахстан? – Наташа играет с прядью его волос, накручивая на палец. – Конечно, не буду, вот еще глупости, наведу любовников полный дом, будешь возвращаться, позвони из аэропорта, а то конфуз выйдет.

Очередная Лешина командировка – это пару недель без отчетов, без случайных встреч с Юдиным, всегда в разных местах, словно он заранее знает, соберется ли Наташа пройтись по Нескучному саду или постоять на Москворецкой набережной, съездить на Даниловский рынок за фруктами или в ЦУМ за платьем. Сама по себе сотрудник Романова никого не интересует, даже родной Департамент сдал ее как квартиру в аренду, обставил казенной мебелью, предоставил полный пакет услуг. Линия фронта легла через нее.

Она бесстыдно откидывается на кресло, облизывается, чуть выгибается под его руками.

- Зато успеем соскучиться, - в голосе прорезывается хрипотца. – Возьмешь меня с собой как-нибудь? Я боевые самолеты только на параде видела. Как любимая жена я должна попросить тебя, чтобы ты меня взял покататься.

Руки действуют сами по себе, словно нет никакого разговора, слова лишь фон, белый шум, ослабляют пряжку ремня, вытягивают футболку, щекочат, ласкают. Руки говорят – видишь, как я скучала. Затишье перед боем, есть время, чтобы выдохнуть, перекурить, провести вместе день, ночь, в отчетах, ушедших наверх, будут лишь стоны, хрип, приглушенный смех – пока не завоют сирены пво, все спокойно, иди ко мне.

Отредактировано Natasha Romanoff (2022-06-08 23:04)

+4

5

А у них война как будто и не заканчивалась. Великая Отечественная проходила куда проще – разрытая земля, окопы, выстрелы, крики, ещё одна ночь, когда настаёт оглушающая тишина, и ещё одно утро, когда открываешь глаза до воплей петухов и думаешь: прилетит сегодня или не прилетит? Живы будем или помрём? Великую Отечественную он помнил мальчишкой, 1941-й, лето, голос по радио, ему восемь. Его товарищ, сосед по дому, старше на пять лет, позже сгорел в танке, хоть и казался тогда ему взрослым, а сам, по сути, видел не больше него. И что стало потом? Вместо окопов прячутся по кабинетам, слова вместо пуль, в лицо говорят о мире, за спиной горько цедят о войне. Полковник, обучавший Шостакова в лётном, как-то сказал ему: родина у нас такая. Мы вечно в состоянии войны, постоянно на передовой. Родина не спит, Шостаков, родина всегда тебя слышит.

Сам того не замечая, Шостаков принимает решение. Думает: может, ещё будет возможность отказаться, когда он широкой ладонью касается узкой выточенной талии Наташи, а сам знает, что нет. Не будет. Мир расходится надвое: что-то человеческое, не попавшее под нож системы, в которой они все живут, тешит себя надеждой, что ему ведь дали время подумать, а значит, и образуется всё, найдут ему задание получше. Вторая его часть, рациональная, прагматичная, впитавшая в себя весь сок и молоко агентурной работы, говорит ему, что хода назад нет, всё решено и пора прощаться.

Не будет, значит, больше никакого неба. Последний полёт – во всех смыслах последний, дальше Шостаков умрёт и вместо него появится кто-то другой. Его не посвящали в подробности. Как это будет, он сам не видел смысла предугадывать. И всё равно чувствует нечто, похожее на горечь, какая бывает у обычного человека, когда он покидает своё постоянное место жительства, зная, что дальше его ждут только разъезды, с одного места на другое, когда домой – кто его знает, родина зовёт, родина всегда слепа к желаниям простых смертных.

У него, Шостакова, постоянного дома нет, и с самого начала его учили: ни к чему не привязывайся. Наташу ему представили, как надёжный вклад в будущее: будь ты хоть трижды героем, а семейных в нашей стране любят больше, чем одиночек. Но ни к чему не привязывайся. Может так однажды случиться, что Родина позовёт тебя отдавать долг за океаном – будь готов и только думай, какую пользу ты можешь выжать из возникших обстоятельств.

Наташа у него на коленях очень лёгкая. На её вопрос он отвечает со вздохом, кивая:
– Казахстан, – и затем смеётся, беззлобно, мягко, не ревниво. – Дались они тебе все. Меня, что ли, стало мало?

Он кладёт ладонь ей на бедро, запускает кончики пальцев под край подола. Глаза блестят. Лукаво, без следа тревоги или сожалений – плох тот солдат, который не способен выполнить приказ, как плох и тот разведчик, который хоть чем-то себя выдаёт.

– В следующий раз покатаешься, – говорит он Наташе так, словно и сам в это верит. А потом для слов заканчивается место и они становятся не нужны. Взгляд у Шостакова темнеет, фигура Наташи в неверном свете становится будто бы невесомой, кажется, что если поднимешь её на руки – то ничего не почувствуешь, словно берёшь руками воздух.

Если он согласится, придётся отказываться и от этого – тёплого, жёлтого сквозь плотные шторы света, ощущения тепла на коже, запаха духов, перекинутого через спинку стула платья. Он не ожидал, что так быстро к этому привыкнет: к кольцу на пальце, жизни простого женатого человека – которая отступает в тень, стоило ему перешагнуть порог генеральского кабинета – и присутствию Наташи. Может, ещё откажусь, думает он, когда привлекает её к себе за плечи и целует, мыслей больше не остаётся, есть только это «может». В конце концов, сыворотку испытывали и на других.

Ещё есть время. Между вдохом и выдохом, между той секундой, когда ткань закрывает голую кожу и той, что сдвинута в сторону, отброшена за ненадобностью. От Наташи исходит сладкий, одуряющий запах пудры и ландыша, Шостаков закрывает глаза, когда губами касается бьющейся на её шее жилки.

Их слушают, он это знает. Улыбается почему-то от мысли, что и сегодня оператор, вытянув ноги, будет слушать только частые вздохи и стоны, а может, отставит трубку в сторону и скажет, что всё как всегда. К этому привыкаешь. К четырём стенам, в которых всегда больше, чем двое, к тому, что сам себе ты не принадлежишь. Это самое малое, что можно сделать для страны.

– Ты сегодня очень красива, – говорит он Наташе с обаятельной, образцовой улыбкой с советских плакатов, а затем легко подхватывает её на руки и относит в спальню. Ноги скрещиваются у него за спиной, мягко скрипит под пальцами кожа сапог. Кровать чуть поскрипывает при движениях. Он тянет молнию вниз, но в последний момент останавливается, смотрит в глаза, будто о чём-то спрашивая без слов. Затем говорит:
– Я был бы не против, если бы они остались на тебе, но, возможно, будут мешать.

Они все на войне. Шостакову говорят: нельзя дать американцам победить. Кто, если не ты? Ему тогда очень хотелось спросить: а проект этот, «Красный Страж»... До меня уже кто-то был? Почему-то не спросил.

Становится тяжелее дышать. Пульс сбивается, жар выступает под кожей. Ещё есть время. Он снимает с Наташи платье, его собственная футболка скомкана у подушки. Шостаков не торопится, тянет время, облизывает губы, будто от жажды, взгляд обводит плавные линии красивого женского тела. Выбирай: семья или родина.

– Иди сюда, – раз – и ремень вытянут из шлёвок, два – касание кожа к коже, очень близко, так, что можно рассмотреть тонкие цветные нити на радужке глаза. Один поцелуй, один вдох. Есть ещё время.

[nick]Алексей Шостаков[/nick] [icon]https://i.imgur.com/LPwyyud.png[/icon]

+2

6

[nick]Наталья Романова[/nick][status]сама себе гетто[/status][icon]https://i.imgur.com/y1p3E8H.png[/icon][fd]<a href="https://simpledimple.rusff.me/">marvel</a>[/fd][lz]фотографии - там звездочки и сны
<i>как же сделать, чтоб всем было хорошо</i>[/lz]

Ему другая нужна. С широкими бедрами, русой косой до пояса - Аленушка с картины Васнецова, что сидела бы у заросшего ручьями, ждала его, слезы лила, приговаривая “ау-ау Алешенька”. Которая и у черта отобьет, и у небес отвоюет, и у смерти из пасти уведет - сама костьми ляжет, реки молочные, кисельные берега, избушка-избушка, повернись к лесу передом и беги, что есть мочи.

Ни у кого Наташа не отвоюет - ни у своих, что во все уши слушают, ведут протоколы, каждый вздох на учете, каждый стон под запись, расшифровщики-лингвисты трудятся, разбирая записи, превращая их в закованные в транскрипции слова  с пометками, обозначающие интонацию: “с грустью”, “задумчиво”, “игриво”. Наташа читала такие - льется рекой чужая речь, словно глазами слышишь. У чужих тем более не отобьет - разинувших жадные рты на советского героя-летчика, с полными карманами даров, как у удачливого фарцовщика, обещающих сладкую жизнь за океаном, устоишь ли против посулов, русский богатырь…

И у себя самой не уведет, хотя она всего страшнее, всего гаже - как змею на груди пригрел, что приникла к яремной вене, сосет, сосет, по капле яд впрыскивает. И тщательно запоминает каждое его слово, вздох, взгляд - чтобы передать в центр, превратить в аккуратные отчеты, сложенные в серые папки.

Поцелуй длится - от таких поцелуев внизу живота все сводит, делая тебя готовой, делая нетерпеливой, какие к черту слова, остаются нечленораздельными выдохами Казахстан, самолеты, парады, невнятное в следующий раз - так говорят ребенку, дарят ему глупую надежду, возможность верить и бесконечно ждать этого следующего раза, который никогда не наступает. Слова превращаются в ложь, становятся эхом. Расшифровщики делают пометку “нерзбр”.

Слова не нужны, когда проминается матрас и скрипит кровать под весом тел. Дурацкий атавизм, в начале было слово - Наташа хочет отменить все слова, запретить, вырвать языки, ни одного слова, все, что ты скажешь, будет использовано против тебя. Они уже используют это против тебя, молчи, молчи - пусть вздохи, пусть скрип пружин, вскрики, грудные стоны, но ни одного больше слова.

Ему другая нужна - и Наташе кажется, как другая встает у двери в спальню, прижимаясь плечом к косяку, светлая челка падает на глаза, она гладит округлившийся живот, в одном жесте шах и мат, туз в рукаве, нож за голенищем сапога.

Нервно скрипит молния, останавливается, Наташа наблюдает за мужем, его пальцы обжигают кожу. Сапоги остаются на месте, она издает смешок.

- Вы меня удивляете, товарищ полковник, - томно потянуться, поднимая руки, и платье летит в сторону, как и его майка. - Как смотрит Родина на подобные излишества?

Родина смотрит. Родина слушает. Она обхватывает его ногами, сапоги касаются кожи, каблуки смыкаются. Выбравший эту пару Юдин присаживается на край кровати, отодвинув простынь, закуривает, внимательно смотрит, ждет: ну же, сотрудник Романова, как поняли задание?

“Давай уедем, Леш, сорвемся с этой цепи оборзевшими от глотка свободы псами, бросим все, что у нас есть -  у нас на самом деле ничего нет, все фальшивая декорация, картонный задник, свет рампы слепит, поэтому не видно потертостей и плохой штриховки, а там уже облупилась краска, невесомые тюлевые облака поела моль. Паутина лжи рвется нервами и сухожилиями - на двоих машина, минимум вещей и оружие. Балерина становится убийцей, летчик - предателем. Они не смогут догнать нас, они не возьмут нас живыми. Каждый выстрел в цель, каждый удар - чьи-то сломанные кости, что хрустят песочным печеньем, которое крошится в пальцах, каждый шаг расценивается, как попытка к бегству. Огонь на поражение…”

Наташа тянется к нему, не отрывает взгляда - глаза в глаза - в глубине что-то темное, что-то уже заносит руку с ножом - так надо, это приказ, а приказы не обсуждаются. Руки живут своей жизнью, знают, что делать, хорошая жена - королева в гостиной, кухарка на кухне, шлюха в постели. Наташа везде шлюха - послушно подставляется под его ладони, отзывается каждой клеткой кожи. Лешенька, Лешенька…

В их спальне всегда больше, чем двое, но шлюхи привыкли работать на публику. Никогда не забывай, кто ты, знай свое место, откажешься - и тебя заставят, но можешь утешать себя тем, что пыталась. Наташа не пыталась.

Она стягивает с него брюки - никакой одежды между ними, никакой преграды - лишь жар и пот, руки скользят свободно, язык вырисовывает узоры, в них красные звезды над Кремлем, на погонах, на небе в дымном порохе - но ты летал и видел их так близко, а я сбивала самолеты, заходящие в пике. Одна страна, разные стороны - Алексей Шостаков - герой, Наташа Романова - шлюха, генеральская подстилка, тварь.

Если закрыть глаза, можно представить, как хмурые операторы отодвигают наушники, говорят: “о, опять запели” - и дальше можно не слушать, ничего важного. Или наоборот прижимают плотнее, достают из ящика иностранные журналы, обернутые в газету, запрещенные, а от этого еще более ценные, рискнешь должностью ради обнаженной женской груди на глянцевой бумаге, по которой ведешь слюнявым пальцем, пока в ушах ритмично вдох-выдох - сладко, жарко, руки сами тянутся к ширинке, можно ведь, если быстро, никто не увидит, ну давай, вставь ей уже, летчик, чего вы тянете, мочи нет терпеть…

Она думает, есть ли среди них женщины - со строгими прическами, белыми губами, никакой косметики, из украшений галстук, худые, как высушенная вобла - они слушают внимательно, не меняясь в лице, из всех пошлых звуков стараются услышать важное, секретное, скрытое, в момент, когда самая фригидная сука не выдержит, отпуская контроль, отдаваясь целиком, они остаются неколебимы. Женщины страшнее. Наташа страшнее. Родина знала об этом, когда делала ставку, и не проиграла. Родина знает об этом сейчас.

Наташа выставляет вперед руки, отстраняя мужа, качает головой, пока в его глазах мелькает вопрос: что? нельзя сейчас? дни опасные? - облизывает губы, гладит по плечам: наглядеться на тебя не могу, Леш. Ноги ослабляют захват, делают неуловимое движение, и Наташа сверху смотрит на Шостакова, ставит локти ему на плечи. Она чувствует его желание, он готов взять ее сейчас, перевернуть на спину, восстанавливая привычный порядок, если он сделает это, она уступит, она не будет против. Но он медлит, и она привстает, выскальзывает из его рук, отбрасывает их в сторону, прижимает его запястье к кровати подошвой югославского сапога.

Сидящий на краю постели Юдин давится дымом, надсадно кашляет: не видел такого, чекист?

- Что скажет Родина на это? - язык скользит по его губам, не дает углубиться поцелую, останавливается, делает паузу, чтобы у него не осталось ни одной мысли, кроме оголтелого безумного желания, чтобы думал только о том, как получить, добраться, войти на всю длину разом, застонав от нахлынувшего удовольствия, от которого шум в ушах словно при взлете самолета, гул турбин и сердце пульсирует в горле.

Потерпи, Алеш, так надо, так я хочу, чтобы сладко, чтобы больно, чтобы наотмашь - а потом уничтожить жучки в квартире, уходить по одному, забрать оружие с одной из явочных квартир, бежать, сбрасывая хвосты, путая следы, меняя внешность и документы, из города в город, из страны в страну. Они следят за тобой, Леш, они постоянно следят за тобой.

Пленка наматывается на бобины, пишет, пишет, пишет...

Отредактировано Natasha Romanoff (2022-08-31 13:47)

+1


Вы здесь » horny jail crossover » фандомные эпизоды » волей чужой жить


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно