horny jail crossover

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » horny jail crossover » фандомные эпизоды » hunter's moon


hunter's moon

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

though my memories have faded
— they come back to haunt me once again

https://forumupload.ru/uploads/001b/2a/da/944/697736.png

- это не он(
- да в смысле мы его два месяца караулили
- не он((
- а кто это тогда
- не знаю(((
- а где тогда он
- в телевизоре((

+3

2

You're fit to learn the proper meaning of a beatdown
Madness, chaos in the brain
Let my blood flow, make my blood flow through you, mane

Ты двигаешься, и я двигаюсь за тобой. Как тень или как отражение, которое скользит следом по всем поверхностям. Ты можешь посмотреть в меня и увидеть себя — ты чувствуешь, и я чувствую.

Они едут долго. Реально долго. Дождь успевает начаться и кончиться. На каких-то участках трассы не ловит радио, Гензель бьёт по торпедо рукой, его раздражает стук капель по крыше, он начинает петь сам, забывает слова, мямлит, слуха у него нет совсем.

Машина паркуется прямо под фонарём у дома — вообще насрать. Они выходят, Гензель открывает багажник. Биты или огнестрел? Биты и огнестрел. Такое бывает, знаешь, что они не умираю с первого удара. Приходится долго лупить и с усилием: устаёшь и потеешь. Кости хрустят, как будто ты сельдерей в салат режешь. Он это видел на ютубе, типа как чуваки используют еду, чтобы озвучивать сцены убийств в видеоиграх. Очень натуралистично. Настолько, как будто им, этим звуковикам, приходилось убивать. Гензеля это так повеселило, что он хотел позвать Гретель посмотреть, но она уже спала. Он никогда её не будит. Ей нужно хорошо спать, хорошо есть и иногда обниматься, чтобы быть в порядке. Очень редко он наливает ей пиво в маленькую кофейную чашечку, но больше не даёт. С Гретель нужно быть таким осторожным, как будто несёшь коробку с наследственным хрусталём. Как будто подрезаешь сухие листья у домашнего цветка. Как будто баюкаешь грудничка, который ещё не умеет сам держать голову. Вот настолько Гретель хрупкая.

Было пиздато иметь, например, переносную гильотину. Клоц и всё. Но не все из них заслуживают быстрой смерти. Некоторых важно лупить битой.

Окно на кухне открыто, Гензель и Гретель влезают туда, прямо над умывальником, переполненным грязной посудой. В спальне темно, но видно белый свет экрана телевизора. По телевизору новости. Кажется, он заснул, не слышно никаких звуков жизни.

Гензель закрывает за Гретель окно и задёргивает штору.

— Ну, — Гензель улыбается: счастливый мальчик, которому дали новую игрушку, — Хочешь уебать пару раз или сразу стреляем?

Из комнаты послышался скрип. Видимо, всё-таки не заснул.

Отредактировано Hansel (2022-06-09 22:49)

+3

3

Ей нравится, как Гензель поёт. А ещё нравится, как сбивается эфир радиостанции, сквозь нашумевшую попсу и помехи пробивается джаз. Затем музыка пропадает вовсе. Гретель подпевает брату, смеётся, когда они оба ужасно фальшивят. Поднимает иногда взгляд на дорогу.

Дорога до цели устлана злыми взглядами из темноты.

Гензель заботится о ней во всём, она это понимает. И принимает с благодарностью — так намного больше времени на то, чтобы вычислить, под какой шкурой скрывается злобный серый волк, сожравший маленьких зайчат, крольчат, овечек. Всех маленьких детишек.

Покажи на мишке, где дядя тебя трогал?

Гензель находит его дом — логово, вычисляет место работы, день. Вместе они находят парочку несчастных крольчат, которым посчастливилось остаться в живых. У кого-то из них пострадали мамы. Полиция никого не нашла. Злого серого волка лишь допросили. Как печально — и как привычно.

Очередная волчья шкура оказывается ничем не примечательным очередным куском дерьма.

Чем ближе они подъезжают, тем больше в движениях Гретель становится рваного, угловатого, словно кто-то останавливает её на пути следования по схеме. Молчаливой тенью она следует за братом — из машины, к одному из окон, дальше, глубже в волчью нору.

Трава у дома давно не стрижена, тянется выше щиколоток, мажет мокрым сквозь ткань лосин. Гретель одёргивает толстовку, позаимствованную у брата, пролезает внутрь, делает шаг в сторону, не сразу отпуская руку Гензеля. Осматривается. Больше всего на пару секунд привлекает мокрый отпечаток от собственного кеда на полу.

Всё как обычно: непримечательные обои в коротеньком коридоре, постыдно-нормальная спальня, ни одной фотографии, плотные, выцветшие занавески. В лунной темноте по стенам расцветают алые глаза, неоново-серые оскалы. Дрожащие зрачки выворачиваются кругами, все смотрят на Гретель и Гензеля — чужаков в волчьем логове.

— Пару разочков, — улыбается довольно, перехватывая биту поудобнее. — Эй, волчонок! Ты ведь уже проснулся, да?

Мужик и правда проснулся. Из просиженного старого кресла некто Рэндалл Хендерсон выбирается не с первого раза. Мешает пара факторов: слепящий прямоугольник телевизора, от которого сложно отлипнуть; пара пустых бутылок из-под пива и одна початая в руках; поднятая у кресла подножка, так пленительно зазывающая сложить на неё ноги обратно.

— Какого хера? — мистер Хендерсон тянется в сторону, Гретель пружинисто делает шаг вперёд, ещё шаг, слегка приседает и замахивается. Удар приходится по колену сбоку, заставляя мистера Хендерсона навалиться бочиной на высокую спинку кресла и схватиться за неё руками. Полупустая бутылка оставляет на старом ковролине тёмное пятно. — Сука! Какого хера! Вы кто блядь такие?!

Изувеченные глазницы вспыхивают серым, кривой волчий оскал раскрывается прямо под ногами, рыча в такт громким, очень громким словам - мистер Хендерсон был бы отличным тренером в детском лагере. Как хорошо, что ему не пришла в голову такая мысль.

Ещё один удар приходится по рёбрам, когда мистер Хендерсон поднимает руку — то ли для самообороны, то ли для того, чтобы за что-нибудь схватиться. Например, за Гретель, которая встала слишком близко.

+2

4

Смерть — это математика. Тебе нужно постоянно считать: количество ударов, траектории выстрелов, процент содержания ядов. Иногда ему казалось, что всё это становится рутиной. Первая охота будоражила — они несколько часов обсуждали это с детской радостью: “А помнишь, как я ему залепила”, “Он так смешно умолял его пожалеть”. Как решающий матч любимой команды или как стрелка на школьном дворе.

Гензель становится жестоким от скуки. Он увечит жертву перед смертью уже не потому, что хочет мести. Вся эта магия растворилась в рутине, они возвращаются домой, расходятся по комнатам и отсыпаются. Иногда вместе смотрят сериалы. В любом случае, обсуждать стало нечего. Убивать так же скучно, как ходить в офис.

Хендерсон приподнимает руку, Гензель наступает ему на запястье. Пока Гретель увлечённо наносит удары, Хендерсон практически распят на полу. Гензель не вмешивается, он доверяет сестре. Вероятность того, что охота пойдёт не по плану низкая — это тоже математика. Он присаживается на корточки и вяло тычет дулом в чужой лоб.

— Хочешь денег, щенок ёбаный? — Хендерсон косится на него одним глазом, кровь из рассечённого лба заливает обзор, — Если ты меня убьёшь, то не найдёшь их тут.
— Я удивлён, что он не потерял сознание, — Гензель поднимает лицо на Гретель, — Ты что, опять не обедала?

Первый раз, ох этот первый раз, Гензель постоянно его вспоминает. Они подготовили и толкнули реально длинную речь о неминуемом наказании, о Достоевском, о фатуме. Это был целый спектакль или даже скорее кульминационная сцена из кино супергеройского жанра. Но эти диалоги не имеют значения. Хендерсон просто сдохнет, как сдохли все другие. Абсолютно насрать, какими будут его последние мысли, будет ли он напуган или может раскается. Таких как он не должно существовать. Гензель и Гретель здесь только ради смерти.

Хендерсон мямлит что-то про деньги. Наверное, чтобы отвлечь — он пытается куда-то дотянуться второй рукой, Гензель видит это и не реагирует. Он даже позволяет Хендерсону схватиться за упавшую на пол бутылку и попытаться её разбить. Медленный, обрюзгший, неповоротливый долбоёб. Перед смертью они выглядят жалкими по разным причинам: неумело обороняются, умоляют сохранить им жизнь, пытаются манипулировать и вывести на диалог. Дети — единственные существа, которым они могут противостоять.

Гензель ждёт, не произойдёт ли чего-нибудь переломного и интересного. Но нет. Глушитель делает выстрел мягким и скользящим. Кровь и осколки черепа летят на одежду и ботинки.

— У этого дебила точно заначка под матрасом. Посмотришь? А я поищу пиво.

+3

5

Избивать загнанную дичь битой — это как колошматить не размятое толком тесто скалкой. Сначала — мгновение жёсткого сопротивления, затем — блаженная мягкость.

Это перестало быть безудержно весёлым занятием где-то на третьем, может, на четвёртом убитом. Гретель не знает, кто из них держится дольше — она или братишка. Не знает, кому это дольше интересно. Думает, что ей. Наверное, это было бы логично. Может, Гензель устал уже на втором. Потому что они, ну правда, все эти люди — они все были одинаковые. Думали одинаково, одинаково поступали, умирали — одинаково. Их всех можно было просчитать на два, три, десять шагов вперёд. Особо тупых — от начала и до конца, с первого «привет» и до последнего вздоха.

Всё всегда заканчивается одинаково, даже если вводные данные разнятся в каждом пункте. Волк погибнет — его затопчут свихнувшиеся козлята, растерзают острыми зубками розовенькие, спелые хрюшки; труп будет насажен на рога нервных воинственных козочек.

Гретель громко возмущается, упирая влажную голову биты в волчье плечо:
— Эй! Может, он просто каши много кушал. Слушался ма-аму, много гулял в детстве.

Она смеётся, коротко и тихо, натягивает рукав толстовки до самых кончиков пальцев, утирает чуть взмокший висок. Внутри всё успокаивается, но странное напряжение словно поджидает за углом. Гретель бросает покладистое «ага» и шагает через коридор в спальню. Бесконечно-серое в сумраке окружение раскрашивается безудержно-ядовитыми красками подсознания. Волчьи глаза по углам похожи теперь на тёмные, грустные провалы звериных черепов.

Всё это нужно, в конечном итоге, чтобы найти успокоение. Найти того самого волка, за которым они гоняются уже сколько... пару лет? Господи, может и дольше. Может, целую вечность. Казалось бы — вот. Они нашли его. По всем пунктам тот самый, нет, тот самый зверь. Но что-то не даёт покоя.

Гретель, постукивая битой по лодыжке, разглядывает стены в скучный цветочек, потолок, пыльную люстру. Неужели всё закончится вот так вот. Дурная погоня длинной в нескончаемые детские воспоминания закончится в очередном волчьем домике, ничем не примечательном. Такой же, как и десятки до него. Обычный монстр.

Гретель кривит губы, пытаясь сообразить какую-нибудь обидную фразу, но осекается — под кроватью явно кто-то есть; шуршание, словно кто-то запутался в бумажной упаковке. Заначка под матрасом, верно?

Поднять сраный матрас получается не сразу, но она справляется. Не глядя просовывает руку, шарит по пружинному каркасу вслепую, нашаривает шуршащий пакет и бросает, наконец, взгляд вниз. Из темноты на мгновение блеском выделяются два круглых глаза.

Матрас падает на своё место с глухим шумом, пружины гудят, Гретель, отмерев, шустро вытаскивает застрявший пакет, не удосужившись заглянуть внутрь. Куда важнее то, что под кроватью явно прячется кто-то маленький и очень, очень тихий.

В холодильнике находится пара сосисок; Гретель едва не сталкивается с Гензелем, улыбается ему чуть диковато и уже в спальне падает на колени перед кроватью. Пёс выбирается из пыльного убежища почти сразу, едва почуяв еду, не приходится даже долго уговаривать. Он до ужасного приятно помещается на руках, весь покрытый свалявшейся, словно масляной шерстью.

— Давай себе заберём? — на Гензеля смотрит снизу-вверх, пока собака старательно слизывает остатки дешёвых сосисок с пальцев. — К нему и приданое есть, гляди, — потянувшись вперёд и поднявшись на ноги, стягивает с криво вставшего в каркас матраса пакет, неудобно заглядывая внутрь. — Но не очень много.

+2

6

Вот, что его всегда интересовало: как им удаётся так легко завоёвывать доверие детей? Нет ни одного родителя в мире, который не произнёс бы фразу: “Не разговаривай со взрослыми и не садись к ним в машины”.

Гензель изучал их быт, их мысли, их график. Многие живут с матерями, многие всю жизнь работают за грошевую ставку там, где не нужно думать головой. Дети доверяют, потому что кажется, что перед ними — такие же дети. Маленькие мальчики, запертые в сальных телах сорокалетних уёбищ с пивными животами. Родители велят не доверять чужим взрослым, но ведь это — не взрослые. Они разбираются в конструкторах и видеоиграх, лепят песочные куличи, шутят про говно. Они дети. Никто не говорил, что детей нужно остерегаться.

Пивная банка открывается с тихим шипением. Гензель наблюдает, как по пыльному ковру с выцветшим орнаментом расплывается пятно крови из-под чужой головы. У него в сознании таких целая коллекция. Вот лужа из лёгких Мартина Штрёбеля, а вот лужа из горла Карла Залески — прямо у него же на рубашке.

— Знаешь, что я думаю? — делает глоток и морщится, не пиво, а ссанина, — Нам нужен фотик. С моментальной проявкой. Вжжжииик. А то даже нечего будет внукам показать, — Гензель смеётся. Какие нахуй внуки. Они не в состоянии позаботиться даже о самих себе или друг о друге. В доме закончились чистые чашки, потому что никто не хочет мыть за собой сраную посуду.

Гензель идёт за Гретель по узкому коридору с потёртым ковролином. Эти дома вызывают в нём отвращение и он каждый раз боится, что однажды и их квартира превратиться во что-то подобное с запахом старости, впечатанным в стены, мутными окнами, мёртвыми растениями на подоконниках, перегнившей плесенью в холодильнике, пыльными книгами, которые никто ни разу не читал.

— Собака, — зачем-то объявляет Гензель, — Эти же деньги уйдут ему на корм, — и с лёгкой брезгливостью смотрит на сестрины руки в слюнях и мясном жире, — У него точно глисты.

Он же мужчина, он должен быть рассудительным. Он же, вроде как, более стабильный. Он же втягивает её во всё это каждый раз. Он же чаще думает о том, где взять деньги. Он же, чёрт побери, раз в месяц собирается с силами и моет все чашки (или покупает пару новых).

— На кой хрен собака? Ты даже себя покормить забываешь.

+1


Вы здесь » horny jail crossover » фандомные эпизоды » hunter's moon


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно