horny jail crossover

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » horny jail crossover » фандомные эпизоды » rigor mortis


rigor mortis

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

АИГЕЛ - начар малай
— Hansel, Swan Prince

https://i.imgur.com/bMcBdhQ.png

а мой парень непростой - он сидит уж год шестой, у него пуля в пушке для твоей черепушки

+4

2

Руки Августа разводят в стороны, будто хотят приколотить к стене вместо распятия. Он не чувствует тепло чужих ладоней – на всех слугах бархатные белые перчатки, чтобы не прикасаться к монаршей коже. Он перед зеркалом в черном кителе с черными обсидиановыми пуговицами, не отражающими свет.  Август не принадлежит самому себе, не отвечает сам за себя, не двигает своими собственными руками. Даже наряд на похороны своего отца он выбрал не сам. Просто открыл глаза и оказался в окружении трёх слуг и трёх наборов одежды на случай торжественных похорон.
Август не задумывался о том, что у него существует наряд на случай чьей-либо трагической гибели. Смерть не событие, а опция.
- Можно мне остаться одному?
Никто его не понимает, реакция на слова – чуть приподнятая бровь камердинера. Они все учтиво и вежливо делают вид, будто бы не слышали и не заметили минутку слабости его высочества. В официальный церемониал не вписать человеческие чувства.
- Можно мне остаться одному или, сука, нет? – уже громче и с надрывом. Август отшатывается от чужих рук и упирается в зеркало.
Можно же, блять. Можно? Прошу. Приказываю именем короля.
- Мы уже одни на этом свете, Август.
Рука Элизы ворошит его волосы, на её лице не приличествующая событию улыбка. Август просит её остаться с ним подольше, ещё чуточку, хотя бы минуту, обнять как прежде, потому что единственная близость этого тяжелого дня – поцелуй в лоб почившего отца. Блять. На глазах наворачиваются слёзы, и Август отворачивается к окну, чтобы никто в зале их не увидел, как он слаб и жалок. Плачет по убитому отцу, вот так стыд.

Он не спит неделю, потому что пытается  в темноте воспроизвести последнее воспоминание об отце. Его лицо, его позу, полоску шеи над воротом офицерской формы. Август не помнит, он видел или нет следы пыток на его теле. Синяки, провалы в лице, где должна быть кость, а может заштопанные раны, швы, остатки ниток и проколов иглы. Ему так хотелось поддеть пальцами сомкнутые веки и посмотреть, на месте ли глаза отца или и их выкрали из глазниц. Ему мерещатся его сломанные пальцы, а были ли на них ногти или злодеи их оторвали клещами? Это безумно больно, он очень много об этом читал. Август грызёт ногти на собраниях министров, не переставая думать о ногтях своего почившего отца.
Он мог цепляться за землю или расцарапать чьё-то лицо, под ногтями могли остаться кусочки кожи, по которой можно определить, кто совершил злодеяние. Август очень много думал об этом. Он очень много парился. Мёртвые руки отца с посиневшей кожей, истлевшей как кусок целлофана на местах натяжения не выходили из его головы.
Август не прекращал даже думать об этом, пока Ганзель ему дрочил. Он кончил то ли от удовольствия, то ли от ужаса, когда сквозь слёзы в темноте показалось, что у рук Ганзеля нет кожи, она разошлась, сгнила, иссохла, и Август видит сокращение мышц и сухожилий, когда Ганзель делает движение вниз, сомкнув крепко пальцы. В салоне автомобиля душно, пахнет травой и каким-то землянисто-древесным парфюмом Ганзеля.  Они как в гробу, никакого света на стоянке вблизи заправки. Август откидывается назад, чтобы не расплакаться. Ему давно не было так хорошо и так стыдно.
Он вспоминает, что это единственная близость за прошедшие тысячелетия.
Вернувшись домой, Август расплакался снова, ощущая на себе запах Ганзеля.

Август оставляет окно приоткрытым, он видит лицо Ганзеля только в отражении на зеркале заднего вида. Никакого прямого взгляда или прикосновений. Он жмётся к своей двери, вынимая из кармана куртки конверт с деньгами.
- Думаю, нужно всё это дерьмо прекратить, спасибо за работу, но мы так и не продвинулись ни в чём. Это дело государственной важности, а не расследование интрижки. Так, что разойдёмся по-хорошему.

+3

3

У Катьи глаза без цвета, серые без оттенков и вкраплений, как будто выгоревшие на солнце. Даже когда она улыбается, эти глаза не меняют выражения боли и ужаса. Катья убирает со стола грязные тарелки и провожает Гензеля до двери. Из коридора в открытую дверь видно, как под торшером с лампой-экономкой белого цвета маленькая Белинда рисует что-то чёрным и красным карандашами.

— Я не знаю, как они будут расследовать, — Гензель снимает с вешалки свою джинсовку, — Но вам лучше уехать. Дети плохо врут.
— Мне не хватит денег, — Катья отслеживает его взгляд и тоже смотрит на внучку.
— Я помогу. Немного, — хлопает себя по карманам, проверяет зажигалку, ключи, телефон, — Что-то придумаем. Ладно?
Катья смотрит в сторону и ничего не отвечает. Гензель кладёт ей руки на плечи, чуть встряхивает и повторяет:
— Ладно? Надо уехать.

План был такой уёбищный, что Гензель решил даже не говорить об этом Гретель. Но она очень быстро заметила, как в холодильнике появились продукты не по акции — значит, Гензель раздобыл где-то денег. Их было не так много, чтобы заподозрить неладное, потому что большую часть он высылал Катье и Белинде. План был уёбищный, но по какой-то невероятной причине он работал.

Смерть — это недостаточная плата за страдания. По правде сказать, это вообще не плата. Белинда уже никогда не будет счастливым ребёнком, а потом вряд ли станет счастливой женщиной. Фертильность заставит её ненавидеть своё тело. Возбуждение будет предвестником чего-то ужасного. Первый мужчина, которого она поцелует, запахом и вкусом напомнит обо всём. Что с того, что ублюдок умер? Он бы умер в любом случае. Пусть его семья заплатит за это в физическом эквиваленте. Пусть платят страданиями живых.

Августа не было жаль, но только поначалу. Он всегда был отстраненным, подавленным, с лицом плакальщика. За ним как будто всюду волочился труп отца, прикованный к запястью наручниками. Тайна смерти интересовала Августа не из-за семейной чести и не из-за жажды мести. Эта тайна мешала ему понимать, что он за человек. Какую часть его собственной личности утаил король, когда ему прострелили лёгкие.

Каждую неделю Гензель выдумывал новые зацепки, имена и теории. С каждым разом он готовился всё хуже, иногда сочинял на ходу, иногда забывал детали, а потом говорил, что они некорректны или не важны. Часто он утешал Августа или молча позволял выговориться. Гензель так плотно обложил себя враньём, что начал всерьёз считать себя другом Августа. Ему правда было жаль. Ему без притворства хотелось обнимать, отвлекать, целоваться. Но только до того момента, пока Гензель, смешивая наличку Августа со своей, не закидывал деньги в банкомат.

Гензель опустил окошко, закурил, выслушал, посмотрел на конверт с деньгами. У Белинды гнойная ангина.
— Ты знал, что Карабах переводится как “сад”? Типа сад в горах. Там пиздец, кстати. Круглый год люди живут под угрозой третьей мировой и всё равно не уезжают. Как так нахуй? — Гензель выдувает дым ноздрями, — Просто безумие. Спорю, ты даже не слышал про существование этой страны. Или это не совсем страна… В общем. Я тебе принёс кое-что, — он достаёт из шопера пластинку в потёртом и погнутом конверте, — Talk Talk. Это их лучший альбом. До того, как лидер группы ебанулся и начал записывать какой-то сраный эмбиент с завываниями.

+3


Вы здесь » horny jail crossover » фандомные эпизоды » rigor mortis


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно