horny jail crossover

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » horny jail crossover » фандомные эпизоды » turn to dust or to gold


turn to dust or to gold

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

https://forumupload.ru/uploads/001b/2a/da/732/555555.png


morax x tsaritsa

[nick]Rex Lapis[/nick][lz]<center>и земля дрогнет</center>[/lz][icon]https://i.imgur.com/SR87N5Z.png[/icon][status]в веках[/status]

+2

2

Кокон чистейшего льда рыжеет на той стороне, через призму застывшей воды пропуская внутрь расплывчатое зарево. Снаружи он плавится, обливается водой и с шипением тушит пламя, подобравшееся к нему слишком близко, снаружи он блестит, сверкает в огне, как огромный бриллиант, выросший посреди бойни.
Внутри кокона — пепел.
Рухнувшая на колени Царица судорожно роет по нему голыми руками, припадает к земле и копает пальцами ещё горячую золу, словно способна откопать под ней ещё живое существо. Она роет и роет, скребёт, смешивая почву с пеплом, пока тот не начинает влажными комками сваливаться в ямку. Царица плачет и копает: судорожно, оголтело ворошит, сотрясаясь сначала неслышно, а после заходясь рыданиями тем сильнее, чем выше горсть пепла собирается у её ног, пачкая одежду. Её лицо корёжит болезненной гримасой, уродует плачем, и тот вскорости превращается в надрывную истерику, а всхлипы переходят в кашель и хрип, выталкивающий с воздухом клубы пара изо рта.
Внутри кокона изо льда не слышно ничего, кроме её безостановочных, отчаянных рыданий.
Он не должен был оставаться здесь один. Его, их не должно быть здесь, и он последний, кому следовало отправляться на войну. Сначала Макото — драгоценная, мудрая и сердечная, но бесконечно уязвимая, знавшая, что идёт на смерть. Её потеря для Царицы — трагедия, но его смерть — это казнь.
Дендро Архонт обращается в пепел у неё на глазах, от элементального огня рассыпаясь под ноги Царицы за мгновение до того, как она заключает их обоих в спасительный саркофаг. Она не успевает его изловить: только увидеть, как он оборачивается к ней, объятый пламенем, и чернеет, за секунды превращаясь в угли. Без криков и без слов, он исчезает, оставляя на прощание воспоминание о том, как умирает страшнейшей из смертей, принимая гибель со смирением. Точно заслуженное наказание — кару, которую считает праведной.
С Дендро Архонтом умирает её весна. Обращается в головешки всё то, что цвело вместе с ним, ныне искрами обжигаясь от его погребального костра. Царица стискивает пепел в кулаках, но он не ловится, сыплется между пальцами, как рассыпается внутри она. Невинность и очарование, дыхание подлинной, упоительной жизни, мечты о будущем и чудеса, сотворённые ими вместе: воспоминания горят под веками, выдавливаются по щекам тяжёлыми и горькими слезами сотрясающегося от боли Крио Архонта.
Солёная вода не превращается в драгоценные камни: могущественное божество Снежной скорбит, как человек.
Это неправильно. Яснее боли только эта мысль гудит в голове: неправильно, несправедливо и чудовищно жестоко. Их заставили, их вынудили, их потащили на цепи и спустили, точно ручную свору, их гнали плетью и натравливали на народ, виновный лишь в своём могуществе. Им приказали убивать, чтобы найти смерть в бою, а не в судорогах от кары ещё более беспощадной, чем божественная. Их использовали, самых бесценных из Семи отдав на заклание, чтобы другие — безжалостные и свирепые — нашли причины ненавидеть сотворённого за них врага.
У Царицы Снежной отобрали любовь, чтобы вырастить из древесной золы кровожадность.
Пальцы нащупывают что-то в остывающей горсти. Поначалу Царица принимает это за камень, вытаскивая его по инерции, но, когда она подносит предмет к лицу, полуслепыми от слёз глазами она узнаёт в нём небольшое семя. Тёмное, влажное, крепкое и — живое. Последнее, что остаётся от него — во что Дендро Архонт вливает посреди агонии свою жизнь, перерождая искру чаяний в шанс возрождения. Их общая мечта — цветущий в Снежной сад, что сможет жить даже после него.
Глициния Дендро Архонта.
Царица стискивает семя в кулаке, боясь на него даже дыхнуть. От самой себя прячет, от холода своего — в плотно сжатых руках, собравших всё её тепло.
Прячет его — от ярости, разрывающей ледяной саркофаг.
Подняв снежный буран, он с хрустом раскрывается, покрывая землю вокруг толстым льдом, торчащим иглами по краям. Огонь, бушевавший снаружи, тут же гибнет под ним, затухая во всей округе, и посреди поднявшейся свирепой метели Царица так и сидит неподвижно, объятая голубой дымкой.
Око бури — она.
И ей под силу в своей ярости смести всех тех, кто в страхе отшатывается от неё, беспомощный перед вьюгой. Народ каэнри’ах бессилен перед ней, в зените своей мощи способной сотворить из их окоченелых тел новый ледник. Вот он, враг, стоящий отмщения: они все, жалкие и напуганные, растерявшие всякое окрыление одержанной пару минут назад победой, уже пятятся от неё, смиряясь с неизбежностью. И что-то клокочет внутри, словно подталкивая ладонь, держащую узду от метели. Что-то шепчет ей и радостно подсказывает: «Отпусти».
«Отпусти узду».
Горящими от ярости и скорби, опухшими, слезами изливающимися и оттого ослепшими глазами Царица незряче глядит вперёд на размытые силуэты, сбивчиво перекрикивающиеся между собой в попытках пересилить буран. Она когда-то знала их, когда-то видела этот народ другим: рукоплещущим её визиту, ликующим от встречи не с богиней, но с монархом, что избирает своим идеалом любовь, тянущуюся даже к ним. Царица некогда любила их: за своеволие, которого даже Мондштадту не познать.
Царица хочет отпустить — больше всего в своей жизни желает и будет желать, чтобы злоба и ненависть хлынули из неё лавиной, погребая врагов под собой. Царица жаждет полного и абсолютного уничтожения: клёкот внутри едва не визжит от предвкушения, соперничая с чьим-то бережным, успокаивающим золотым касанием, и ровно в этот момент.
Остатки грозной метели стихают, обращаясь в угасающий снегопад.
— Ты можешь уничтожить их! — протестующе кричат позади. Медленно оборачиваясь через плечо, Царица замечает Райден Эи и Моракса. Подкрепление, подоспевшее слишком поздно.
Рассекая копьём воздух, Эи выступает вперёд:
— Чего ты ждёшь?!
Царица протяжным взглядом косится на неё, а после — поворачивается к жителям каэнри’ах, подобным исходом поражённых не меньше Райден. Неспешно поднимаясь с колен, Царица горделиво выпрямляется, стряхивает пепел с мехового плаща, разворачивается — и идёт прочь.
— Они мне не враги, — холодно отсекает она, отстукивая по льду каблуками. — Как и тебе, Эи.
— Кто тогда враг?! — Райден в сердцах жестом руки указывает на армию впереди. — Они убили Макото! И Дендро…
— Единственный твой враг, — свирепо обрывает Царица, поравнявшись с Райден Эи, — тот, кто привёл твою сестру сюда! Тот, кто привёл нас всех, притащив, как дворняг, на чужую войну!  Кто убил Макото? Кто убил моего Архонта, кто уничтожил их дома, кто наслал катаклизм на земли каждого из нас?! По чьей вине мы здесь?!
То ли крик, то ли хриплый рык — Царица беснуется, не сдерживаясь, и не глядя тычет пальцем позади себя и вверх. На цитадель Небесного Порядка, недосягаемую и всегда нависающую над их головой, точно топор над общей плахой.
— Селестия — наш враг! Запомни это, все запомните: Селестия. Наш. Враг! — жилы на её светлой шее выступают от напряжения: так надрывает Царица свой голос, словно желая быть услышанной на самых небесах. — Хочешь ей на потеху перерезать их? Вперёд! С меня же чужих войн достаточно!
Холодный ветер иссушает её слёзы, консервируя ненависть под собой. Ярость Царицы холодна и тем опасна: нет той воды, что с веками сумеет её потушить, нет огня того, что жить будет дольше, чем ледник. Ярость Царицы холодна, а потому нескончаемо терпелива. Она живёт на глубине, тонет с годами под пучинами, но всегда, незримо и неизменно находится здесь.
Царица, уходя, бросает прямой взгляд на Моракса.
Есть в его взгляде то, чем камень сходится со льдом.

Её участие в завершающемся уничтожении — скорее символическое, подчёркнуто брезгливое и отстранённое. Царица выходит на войну, только когда её прижимают к ногтю, и разбивает контратакующее войско так, что у тех попросту не остаётся сил на новую попытку. Селестия велит ей уничтожить города — и Царица сметает их с показательной небрежностью, выпуская на волю невиданную доселе мощь: разрушительную и ужасающую, но до того хаотичную и бесхитростную, что выжить в ней не составит труда для тех, кто вовремя спрячется под землёй. Там, где сплоховала она, подчистят другие, более верные делу Архонты.
Никто из них не радуется преступлению, совершённому Семерыми, но ни в ком более она не видит той же решимости, что чувствует в себе. Все словно собираются забыть о том, сколько безвинных смертей принимают на себя по указке Селестии, сколько терпят потерь и приносят бед. Постыдная и мерзкая история — унизительная пытка, которую Архонты запрячут в глубине своих клятв. Им велено молчать — и Архонты умолкнут, довольствуясь тем, что только собственная совесть будет знать об их грехе.
Все будто бы надеются однажды смыть этот позор, живя с надеждами на то, что его больше не придётся повторять.
В последний раз собравшись вместе, выжившие Архонты глядят издалека на тлеющий, до основания уничтоженный город, и каждый из былых товарищей Царице кажется чужим. Катаклизм уничтожил ту связь, что богиня любви трепетно создавала с каждым из них: не может быть любви там, где не осталось понимания.
Когда почти все расходятся, стоящий неподалёку от неё Барбатос несколько раз поглядывает на Царицу, пока наконец не решается мягко её приободрить:
— Великие сады Снежной будут служить о нём светлой памятью.
— Их больше нет.
Царица не меняется в лице, хотя признание её — огромная трагедия для Снежной. Сады, взращенные Дендро Архонтом, были его подарком, подлинным чудом и воплощённой мечтой: цветущие и яркие тропические деревья посреди снегов и льдов, плодоносящие и распускающие одновременно с весной в Сумеру, несмотря на нескончаемую зиму Снежной. Гордость, отрада их нации, уникальная и тщательно оберегаемая драгоценность, уязвимая лишь в одном.
— Их жизнь поддерживал Дендро Архонт. Сады погибли вместе с ним.
— Ох… Может, будущий Архонт снова их оживит? — Барбатос разводит руками. — Я могу принести в Снежную тёплые ветра, и вы сможете вырастить их сами.
— Мы не штопаем раны заплатками, — обрубает Царица. — Мы носим свои шрамы на виду и требуем за них расплаты.
Одного катаклизма оказывается достаточно, чтобы столь многое в ней изменить: прежде даже в скорби находящая ласковое слово и отдающаяся мягкой меланхолии, теперь она растопыривает панцирь из ледяных штырей, отмахиваясь от ненужных ей сожалений. Прежние времена кажутся ей ненастоящими, шуточными будто бы.
В Снежной не бывает настоящей весны.
Барбатос долго смотрит на неё снизу вверх, не сводя внимательных глаз с острого, неподвижного лица. И выдыхает устало, не вступая в спор:
— Я напишу балладу о тебе, если Снежной это удастся.
Пустым взглядом созерцая чёрный дым вдалеке, Царица на прощание даже не поворачивается на него.
— Прощай, Барбатос.
Здесь, на этом холме, от Анемо Архонта она отрекается, как от многих других.
В конце концов они остаются вдвоём: старый дракон и молодая по меркам Архонтов Царица. Его присутствие она не только видит, но и чувствует: рядом с Мораксом, разливающим вокруг себя незримый золотой свет, всегда спокойно даже ей. Намерено он это сделал или нет, но он одним своим присутствием помог ей успокоиться в минуту величайшего отчаяния: в минуту слабости, когда истинная цель для её ненависти Царице не была чётко видна.
Его аура — убежище, в котором она отныне чувствует себя чужой.
— Спасибо, — просто говорит она. — Что был там в тот день.
Прощаться с ним из всех выживших будет, наверное, жальче всего.

[icon]https://i.imgur.com/7KqUsHK.png[/icon]

Отредактировано Tsaritsa (2022-08-22 00:46)

+1

3

Мир разваливался на части.
Заколдованный круг жизни, который повторялся вновь и вновь - Рексу мгновениями казалось, что он не здесь и не сейчас, а тысячи лет назад, когда пламя битвы текло по венам и толкало только вперед. Тогда за его спиной была ласковая Гуйчжун, успокаивающая взрытую землю; она единственная могла обуздать бога войны, что, ведомый жаждой битвы, обращал своих врагов в прах и разбивал оковы тех, кто скован быть не должен.
Тысячи лет назад. Он помнил это так ярко, словно каждая из битв была только вчера.
Как и сейчас, в его ладони тяжелел Покоритель, разрезающий своим свечением воздух. Как и тогда, воздух полнился криками измученных людей, обреченных на смерть лишь от того, что они ненароком попали в божественные зернова. Рекс, быть может, считался и был слишком черствым, чтобы полниться эмоциями -  пережив подобное не раз и не два, начинаешь держать голову в холоде и сердце в оковах.

То было на пользу. Не спускайте глаз с территорий Лиюэ - последние слова, что были сказаны им верным якшам, прежде чем путь повел его дальше и глубже, против тех, кого Селестия считала непримиримыми для неё врагами.
Пустое. Это был не его народ, и всё, что было важно сейчас (и всегда) - люди в Лиюэ. Те, кого он защищал на протяжении тысяч лет, те, кого он обучал земледелию и многим другим знаниям, что дальше переходили из рук в руки. Война, развязанная Селестией, дойдет и до них.
Вопрос времени, а не вероятности. Всё это ведь уже было. И тогда, и сейчас, Селестия никогда не задумывалась о благе народа, ведомая лишь собственной гордостью и божественным эгоизмом. Стоило ли это того? Прятать знания и наказывать неугодных, уничтожая целые нации, стирая их из существования.
Для Моракса - нет, не стоило. Даже будучи богом контрактов, который порой не отказывал себе в уловках формулировок, он всегда был за честность и откровенность. За истину, которую так любили прятать за слоями недомолвок и полуправды.
Но, будучи богом контрактов, он был обязан соблюдать все условия, которые ему предъявляли. Поводок Селестии был крепок, и, пусть пара звеньев в нем держались на честном слове, знание об этом Рекс берег для себя. Не время.

То, что они опоздали, было понятно сразу. Вокруг горели огнем разрушения, но жарко не было; наоборот, можно было промерзнуть до костей, если бы архонтам могло быть холодно. На лице Моракса мелькает обеспокоенность, пока он острым взглядом осматривает поле боя: замечает сразу же, что нигде нет и следа дендро архонта, что на лице Царицы замерла печать отчаянной, слепой злобы, отчего каменное сердце Моракса вздрагивает; это выражение было ему слишком хорошо знакомо.
Он молчит всё то время, что Райден Эи пререкается с Царицей, подначивает её к бою, ведомая местью за павшую сестру. В ней клокотала сила, желающая сметать города и нации. В Царице клокотала она же, но иначе: сдержанная, не горящая, а потому куда более опасная. Она найдет свой выход, рано или поздно, и горе тем, кто будет стоять на её пути.
Золотое свечение, окутывающее их, не меркнет. Едва пульсирует в такт биению земли, спокойное, словно сама его суть; пусть они и под открытым небом, но шаги Царицы отдаются эхом в сознании каждого из них. Моракс смотрит на неё, принявшую свою ношу не как бремя, но как знамя, которое она понесет над собой.
И прикрывает золотые глаза, сдерживая Райден Эи от дальнейшего конфликта.
- И что же? Ты так просто отпустишь её?! - возмущение Эи находит новую цель. Моракс прокручивает в своей руке копье, готовя его к бою.
- У каждого своя правда. Переубеждать кого-то в ситуациях, подобной этой - трата сил, которая не приведет к должному результату.
Эи хмурится, но кивает. Делает длинный выдох и бросается в бой, прикрытая золотом. Моракс смотрит ей в спину и знает: от неё ускользнуло то, что говорил он совсем не о Царице.

Под его ладонями народ каэнри’ах обращается в камень и рассыпается в пыль. По городам ползет огонь Пиро архонта, раздуваемый ветрами Барбатоса, гудят бури, выходящие из-под рук Райден Эи. Воздух полнится криками и звуками стали, но перед божественными силами архонтов это лишь отсрочка, а не победа. Дело должно быть сделано; Моракс не рвется в бой, как мог бы рваться тысячи лет назад, не пытается спасти чужие жизни, саботируя поставленные ему условия. Движения его размеренные и экономные, ничего лишнего: движений, слов, эмоций.
Договор, приведенный в исполнение.
На останках цивилизации они собираются вместе. Нечастое событие, когда каждый занят лишь своим народом, и вместе их может свести разве что катаклизм. Моракс запоминает лица соратников: уставшие не от приложенных сил, а он ноши, которые они взвалили на свои плечи легким взмахом приказа Селестии; вряд ли они увидятся в ближайшую тысячу лет. Быть может, только Барбатоса занесет северными ветрами, но и он останется только коротким дуновением, стараясь не поднимать болезненное и уносясь дальше. Для Моракса же это - история. Опыт, постыдный или нет, но встраивающийся в канву ровным каменным блоком. Он переживал годы, века, тысячелетия битв, только это была не битва. Что стоит бой с противником, который не может ответить тебе на равных; это убийство. Геноцид. Планомерное стирание из историй тех, кто не вписывался в неё.
Мораксу покачать бы головой - в безумии Аждаха кричал о подобном.
Моракс прикрывает глаза; в задумчивости третье веко наползает на глаз, закрывая его белесой пленкой. Будучи рожденным драконом, ему все еще сложно быть человеком: внимательные и умные бросались ему в ноги, внимательные и глупые кричали от ужаса. Но, умные или глупые, они были его народом, и они оказались бы в опасности, не выступи он по указке Селестии. Это не было оправданием, лишь принятием фактов, от которых, впрочем, легче не становилось. Это повторится снова (если уже нет).
- Порой меня зовут бессердечным, но я знаю это чувство. Не просто злость. Отчаянная в своем горе, слепая, бесконтрольная ярость, которую мало кому по силам обуздать. Я не смог, и рядом не было того, кто мог бы мне помочь. Я не мог позволить тебе упасть в эту бездну, когда сам пережил подобное.
Белесая пленка сползает с глаз. Вокруг только разрушения и смерть, и Моракс отпечатывает эту картину, клянясь себе помнить. Тайна, которую он понесет, которую мир не узнает в истинном свете еще много, очень много лет. Быть может, ей когда-нибудь придет время, быть может, нет. Моракс надеялся встретить эпоху, когда скрытое станет явным - то будет эпоха великих перемен.
- Те, кто не знают своего прошлого, обречены повторять его в своем будущем вновь и вновь. Порочный замкнутый круг, из которого нет выхода. Кто знает, быть может, мы уже в нем. Как можно знать о прошлом, если одни истории обращаются в пыль, другие покрываются позолотой, а третьи и вовсе - недосказанная полуправда среди плевел лжи. - Моракс качает головой, - Как много знаний передал тебе прошлый Крио Архонт? Рассказывал ли он, чего мы смогли достигнуть вместе?
Судя по тому, как меняется взгляд Царицы - он утаил многое, если не всё. Моракс переводит взгляд на Царицу, отрываясь, наконец, от сгоревшего пепелища; в глазах его - стойкость скал, готовых встретить собирающийся на горизонте шторм.
- Это не первая война, развязанная ею. Не первый народ, стертый с лица земли. Не первые разрушения устоев мира. Но это - разрозненные факты, не связанные вместе. Мы нашли лишь край нити, но клубок - где-то там, на останках другой потерянной цивилизации. Будешь ли ты готова помочь мне найти его?

[nick]Rex Lapis[/nick][lz]<center>и земля дрогнет</center>[/lz][icon]https://i.imgur.com/SR87N5Z.png[/icon][status]в веках[/status]

+1

4

Рекс Ляпис говорит про бездну, про то, как уберёг её от падения, а Царица в ответ только горестно усмехается. Нет у неё уверенности в том, что рухнуть в яму хуже, чем остаться на земле. Тогда ей хотелось гореть раскалённым железом, ослеплять своей яростью и сметать своей болью, ей хотелось достигнуть зенита и взорваться на пике. Вывернуться наизнанку, выпустить, всю себя изрыгнуть и обратиться в ничто — вот, чего ей хотелось тогда. Обратиться в золу вслед за Дендро Архонтом, чтобы больше не жить эту жизнь, не терпеть эту боль — так было бы если не лучше, то легче.
Вместо абсолютного очищения Царица остаётся с проклятьем, что будет вечно её гложить и жечь, лежать на сердце валуном и отравлять ей жизнь. Царица остаётся с вечным бременем: с памятью об ужасающей жестокости, инструментом которой становится. Царица остаётся с раной, что никогда не затянется, — с жизнью, ценной лишь шансом отплатить.
Резко метнув настороженный взгляд на Моракса, Царица ощетинивается враждебностью и подозрительностью: откуда ему знать, чем с ней делился прежний Крио Архонт? Она с нажимом переспрашивает:
— Вместе?
Но первый защитный порыв всё же тухнет. Её шипы, её резкость — агрессивная оборона, поднимающаяся против Архонтов по привычке. И всё, Рекс Ляпис ей пока что не враг. Царица даёт ему говорить, позволяет себе дослушать, и хмурая складка меж её тонких бровей постепенно разглаживается, сменяясь удивлением, даже оторопью. Привыкшая встречать сопротивление, вступать в жаркие споры с другими Архонтами и разлучаться с ними разочарованной, она внезапно слышит то, на что уже перестаёт надеяться.
Она слышит слова… Солидарности?
Она слышит предложение помощи?
Резко отвернувшись, Царица упирается невидящим взглядом перед собой, куда-то вниз вдоль склона, и на лице её читаются муки поиска — в воспоминаниях, словах наставника, намекавшего прежде на нечто подобное.
Прежний Крио Архонт обладал крутым нравом и скрытностью, но Царица ему беззаветно и абсолютно верила. Её воспитатель, наставник и проводник, он научил её править и защищать, передал мудрость, знания, само сердце Снежной. Но о чём-то он всё же молчал до конца: в последние годы жизни чрезвычайно чем-то занятой, он умалчивал о своих изысканиях и твердил, что не время о них говорить. А потом — время кончилось для него.
— Он рассказал мне о Войне Архонтов, но о том, что было до неё, заговорил слишком поздно, — слова даются нехотя, с усилием. Воспоминания ещё болезненны, и тем сильнее они ноют сейчас, когда приходится их ковырять. — Эрозия сожрала его резко и очень внезапно, и это было… Так странно, — впервые заговорив об этом с кем-то, Царица не скрывает своего замешательства. — Крио и Гео меньше всего поддаются эрозии, но он угас так внезапно. Его сознание рассыпалось у меня на глазах, и порой то, что он говорил, нельзя было отличить от бреда искалеченного разума.
Их Царь за считанные месяцы превратился в безумца, в пустую оболочку самого себя. Силу ему давала его воля, но, лишившись её, прежний Крио Архонт смог обратиться лишь к бессмысленному, разрушительному бешенству, приступ которого обратил его против Снежной. Последняя его осмысленная просьба — проблеск сознания в развалившемся разуме, — это просьба прикончить его, когда время придёт.
— Тогда к его словам я не отнеслась серьёзно. Он говорил что-то о древнем змее, о наказании, подземном мире и истине, которую прячет Селестия. Твердил, что ей нельзя доверять, что её власть построена на лжи и на крови, и что я должна быть готова… К чему-то.
Задним числом эти слова — осколки самых чётких и ярких мыслей — кажутся теперь явными предупреждением, почти что руководством к действию. Будь Царица умнее, она бы поняла всё уже тогда, но уколовшая её подозрительность не получила должного развития. Слова наставника засели где-то глубоко в мозгу и бренчали тревожным звоночком, но никаким предупреждениям Царица не внимала.
Теперь её коробит от досады, от презрения к собственной глупости.
— Он даже во мне видел врага, по десять раз на дню объявляя придворных предателями, — жалкие оправдания сыплются против воли. Ей мерзко, ей стыдно оправдываться перед Мораксом, будто она не догадалась пронести наследие предшественника, которое должна была однажды передать ему. Ей мерзко — и хочется защититься хоть чем-нибудь. — Я и подумать не могла, что он был серьёзен.
Если бы только было время, если бы оставался шанс успеть — Царь бы вложил ей в руки то, что готовился передать вместе с короной. Но он не успел, и его дар: обрывки знаний, вырванное Сердце Бога и корона, поднятая с мертвеца.
Устало прикрывая глаза, Царица украдкой выдыхает, а после смотрит на Моракса совершенно иначе: с решимостью, не оставляющий времени на скорбь.
— Всё, что он знал об этом, умерло вместе с ним. Но я готова начать заново и размотать нить до тех пор, пока она не приведёт к вратам Селестии. Что за цивилизация хранит этот клубок?

[icon]https://i.imgur.com/7KqUsHK.png[/icon]

Отредактировано Tsaritsa (2022-08-22 00:47)

+1


Вы здесь » horny jail crossover » фандомные эпизоды » turn to dust or to gold


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно