horny jail crossover

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » horny jail crossover » фандомные эпизоды » take it out on me


take it out on me

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

TAKE IT OUT ON ME
— scaramouche, tsaritsa

https://i.imgur.com/NUhPnJ2.gif

дом — это там, где мать вломит пизды

+2

2

[indent] Гнозис в его руках был бесполезен. Он приносил много боли и страдания; он пробуждал давно забытые обиды и боль, что пронизывала тело. Он помнит взгляд «матери», которая с нескрываемым отвращением и разочарованием всегда говорила «ты недостаточно хорош. Тебя это убьёт, потому что ты слабый».

[indent] Обида душила, толкала вперёд, заставляя идти и подниматься несмотря на боль и усталость. У него никогда не было выбора, он никогда не выбирал быть именно таким ведь такая не идеальность – вина вовсе не его, а создателя. Но, разве ей хоть когда-то было до него дело?

[indent] Наигравшись вдоволь, его выкинули как ненужную игрушку, заставили стыдиться того, кем он есть и кем мог бы быть, если бы только не его дефекты, что не давали ему в полной мере управлять и контролировать божественную силу.

[indent] Сейчас же, на поводу своих желаний и даже эмоций, Сказитель позволил себе ослабить бдительность. Вот оно, ощущение силы и власти, буквально на кончиках пальцев приятно покалывает, только вот в одиночку, ему никак не обуздать скрытую силу гнозиса. Доктор поможет, как помог, когда он только попал в Фатуи, раскрыв его потенциал и дав возможность контролировать силы, что в нём приглушила «мать», перед тем как погрузить в сон.

[indent] Только вот, будучи окрылённым возможностью наконец-то взять свою жизнь под полный контроль, больше никому не подчиняться и жить так, как ему захочется, Скарамуш забыл самое главное правило – никогда не доверяй Фатуи. Даже если ты один из них. Или был одним из них. Сложно сказать, что с ним будет, когда его притащат на разговор с Царицей.

[indent] А оттого Скарамуш злится очень сильно. Нет, не так – он в бешенстве, что доверился тому, кому очевидно не нужно было доверять, а теперь ощущает себя полнейшим идиотом. А кому вообще понравилось бы так себя чувствовать? Никому, верно. Особенно если ты привык, что всю твою жизнь тебя только что и делали как обманывали или использовали.

[indent] Он далеко не святой и не хотел бы таковым быть. Иначе, половина веселья попросту отпадает, что, не то, чтобы усложняло жизнь, но делало её бесконечно скучной и бесполезной.

[indent] Само собой, что он не позволяет скрутить себя, завязать руки или поставить на колени, когда его максимально грубо впихивают в комнату. В комнату к той, кто принял, кто помог в какой-то мере принять себя и свою роль. К той, кого считали холодной и бесчувственной, только вот Сказитель чувствовал что это не так. Он ощущал что в чём-то они схожи.

[indent] Цели? Да, быть может, они у них разные. Но, Царица смогла завладеть вниманием и быть может даже доверием Скарамуша в своё время. Просто, кто сказал, что он обязан играть по правилам и ставить чужие цели вперёд своих?

[indent] Губ касается недовольная ухмылка, а сам Предвестник недовольно фыркает, прожигая взглядом ребят, что стоят около дверей. Какая пустая трата ресурсов. Они что, решили, раз он забрал гнозис, то нападёт на Царицу? Идиоты.

[indent] Но отчего тогда ему так сложно поднять взгляд, чтобы встретиться с ней глазами? Что-то внутри неприятно покалывает и это не холод. К холоду у него иронично что-то вроде иммунитета или полного игнорирования. Наморозился, належался достаточно, чтобы действительно не замечать низких температур.

[indent]  [indent] —  Мне не жаль, — первое, что произносит Скарамуш, когда всё же находит в себе силы встретиться взглядом с Царицей.

[indent]  [indent] —  Он по праву принадлежит мне, а не этой глупой… — обрывает себя, не желая опускаться до такой низости. Электро архонт настолько бездарно управляет страной, что милостиво было бы полностью разрушить Инадзуму, прекратив те страдания.

[indent]  [indent] — И я не стану оправдываться. Синьора вообще с жизнью распрощалась в попытке получить гнозис и ради чего? Стоило ли оно того? —  Сказитель при всей своей вспыльчивости всегда говорил спокойно с той, кто умела слушать и кто действительно его слышала. Должно ли быть ему жаль за его «предательство»?

Отредактировано Scaramouche (2022-08-25 13:10)

+2

3

Заполярный дворец всё ещё в трауре.
Холодный и полупустой, и без того не балуемый частыми гостями и полнящийся лишь слугами, которых с годами здесь становится всё меньше, он, прежде светившийся изнутри, превращается в мрачную цитадель. Стены из светлого мрамора и полупрозрачного льда отражают столь мало света, словно в залах дворца селятся сумерки: холодные, угрюмые, покрывшие глубокой синевой коридоры и жутким образом коверкающие отражения.
Заполярный дворец полнится её злобой, печалью и болью. Он хоронит их в ледяном саркофаге, замыкает разъедающий гнев и сам чернеет изнутри. Царица последний месяц сама не своя. Её подчёркнутое спокойствие вечно стоит на грани бойни, её слова пронизаны то жестокостью, то угрюмостью, она то гонит всех от себя, то велит оставаться рядом, и она требует, требует без конца ото всех.
Гибель Синьоры подрывает её терпение: Царица жаждет расправы так же сильно, как жаждала её пятьсот лет назад, а потому она никому не даёт больше спуску. Их план должен и будет форсирован, гнозисы остальных богов лягут к ней в руки — она безжалостно вытряхивает души и выжимает соки, ослеплённая яростью, взбунтовавшейся под ледником, точно лава спящих вулканов Снежной.
Она шла к этому так долго и неспешно, что забыла, как хрупок и недолговечен план, стоящий на плечах людей.
Тем свирепее злость вызывает своей выходкой Скарамуш. Он подводит её — сейчас, когда они теряют Синьору, один из Предвестников оборачивается против неё, подрывая саму основу их плана. Удостоившийся столь грандиозного доверия, он предаёт её фундаментально: украсть у неё гнозис — значит, украсть ступени её лестницы до Селестии. Значит, украсть у Царицы мщение — ту неделимую её часть, неугасимый стержень, питавший её последние столетия. Он посягает не просто на замысел — на результат полтысячелетия трудов и жертву сотен тысяч жизней, на нечто несоизмеримо большее его мелочных прихотей.
Скарамуш предаёт её — лично.
Это страшнее, чем предать Фатуи. Дезертиров попросту убивают: безжалостно и быстро, не церемонясь на сентиментальности и не терзая лишними допросами. Казнь служит искуплением преступлению, но подобная малость не принимается Крио Архонтом в уплату. К тем, кто удостаивается её особого расположения, к тем, кто смеет связать свою жизнь с её делом и получить от неё высшую награду, Царица столь же жестока, сколь и милостива.
Быстрой смерти она не дарует. Она выскабливает душу дочиста, пытает признаниями и требует раскаяния — она истязает тех, кто смеет приносить ей боль, и успокаивается лишь тогда, когда считает чужие страдания достаточными, равнозначными её неудобствам.
Бесчувственной Царице было бы так легко простить: отпустить на свободу или в могилу, из головы выбросив, словно мусор. Царице подлинной, чью безжалостность принимают за отсутствие всякого сострадания, нужно заставить говорить: признаться, раскаяться или проклясть. Ей нужно, даже если это бессмысленно и бесцельно.
Царице нужно знать — почему?
Она возвышается по ту сторону тронного зала со ступеней, на постаменте которых воздвигнут её престол. Опустив руки и сдержанно придерживая себя за запястье, она бесстрастно наблюдает за тем, как Скарамуша заталкивают к ней навстречу, захлопывая за ним громоздкую дверь. Жалкое зрелище, Предвестник Её Величества, загнанный к ней, словно зверьё — этого он хотел?
Её насыщенные голубые глаза в сумраке тронного зала горят двумя лазурными огнями: источая угрожающий свет и едва видный дымок, они застилают сплошным светом склеру, неразличимым делая зрачок. Не двинувшись, Царица окидывает Скарамуша взглядом: приглядывается, оценивает, не замечая в нём никаких изменений, кроме незримых шипов, которыми он ощеривается перед ней, стыдливо вместе с тем пряча глаза, точно нашкодивший щенок.
Скарамуш не был никогда ей столь же близок, сколь близка Синьора. Полезное приобретение, инструмент с грандиозным потенциалом, он был дорог ей ровно настолько, насколько дорог козырь в рукаве. Не искавший ни от кого душевности, он получил ровно столько, сколько требовал сам. Милость Царицы — его сила, раскрывшийся рукой Фатуи потенциал, запертый рукой той, что отреклась от него много лет назад. Царица приняла его к себе, и он ответил ей воровством?
Губы Царицы вздрагивают в омерзении: ему не жаль, значит, и ей жалеть его ни к чему.
— Не смей ни слова говорить о Синьоре! — обрывает она яростным выкриком. Её голос звенит меж стенами пустого зала, осколками летит по мрамору и режет слух. — Не сбеги ты, как паршивый щенок, её ноги не было бы во дворце сёгуна!
Слова срываются сами собой: Розалина была её дочерью, бесценной драгоценностью, каждое слово о которой — как ржавый нож по свежей ране. Она срывается на бешенство по одному щелчку, хотя умом прекрасно понимает: Скарамуш — одна из причин её гибели, но далеко не главная.
Дворец Селестии она обрушит прямиком на Тэнсюкаку Райден Эи.
— Все — вон! — Царица поднимает взгляд на тех, кто стоит позади у дверей. — Никого не впускать в тронный зал!
— Ваше Величество, даже…?
— Никого! — повторяет она громче и злее, заставляя охранявших вход в тронный зал Фатуи немедленно убраться по ту сторону дверей.
На какое-то время между ними повисает напряжённая тишина. Царица так же смотрит свысока — разочарованно и свирепо, будто не знает, стоит ли вообще марать об Скарамуша руки. В ней достаточно ярости, чтобы немедленно устроить прямо здесь резню, и вместе с тем необъяснимое, родительское будто чувство заставляет беречь его гордость. Отчитывать — лишь между ними двумя.
Царица наконец спускается: медленно занося носок туфли над каждой из ступеней, она сходит с них по одной, неукоснительно приближаясь.
— Подойди, Скарамуш, — приказ звучит контрастно тише, но в нём звенит всё та же требовательность, не терпящая возражений.
Она идёт ещё ближе навстречу к нему. Под её пристальным взглядом крошечные ледяные осколки собираются вокруг его шеи, складываясь в звенья.
— Всё, из чего ты ныне состоишь, — это всё дала тебе я, — цедит она сквозь зубы. — Когда Вельзевул выбросила тебя, словно тряпичную куклу, я даровала тебе дом. Я дала тебе смысл существовать, я дала тебе цель, средства!
Её голос становится громче, нарастает в силе своей. Звенья на его шее замыкаются: ошейник изо льда смыкается, и тяжёлая цепь, вырастая из него, вцепляется другим концом в пол, прибивая к нему Скарамуша.
Он не становится перед ней на колени — значит, она согнёт его сама.
— Силу! — остервенело выкрикивает она с такой мощью, что жилы выступают на её бледной шее. — Ни один бог не дал тебе того, что дала я! Когда от тебя отвернулся даже собственный создатель, я приняла тебя! Единственной ценой была твоя абсолютная верность — и чем ты отплатил мне, Скарамуш?!
Она оказывается в нескольких шагах от него — разъярённая медведица, способная, кажется, глотку ему разодрать ювелирными когтями из платины, венчающими несколько её пальцев. Но она не подходит ближе, не меча над ним не заносит, ни ледяного монолита.
Скарамуш был её Предвестником — этого, кажется, достаточно, чтобы ей было… Больно от его предательства?
Это то ли ужаленная гордость, то ли действительно жестокая обида.
— Ты обманул моё доверие, — свирепствует она с нажимом. — Ради чего?! Расскажи, Скарамуш, чего стоила моя благосклонность, на что ты обменял её?! На жизнь трусливой крысы, гонимой в каждом из семи концов Тейвата?! Я дала тебе место в Снежной — на что ты променял его?! Говори!

Отредактировано Tsaritsa (2022-08-27 05:29)

+2

4

[indent] Холод ощущается под кожей, холод ощущается вокруг него. Ему определенно нужно научиться правильно подбирать слова хотя рядом с Царицей. Плевать на остальных с ними отношения более чем сложные и пусть такими остаются, его устраивает. Но, Царица – дело совсем другое и она даёт это прочувствовать сполна даже одним своим взглядом.

[indent]Он правда мог бы оспорить эти слова. Не он виноват в чужой смерти, а тот факт, что гордыня самой Синьоры не позволила развернуться и уйти. В Инадзуме нельзя вламываться к кому-то домой и требовать. Там порядки другие. Ты либо сразу всё сжигаешь, загоняя противника в тупик, либо с помощью хитрости получаешь желаемое.

[indent]Яэ Мико пошла на сделку только потому, что он хитростью заманил Путешественницу в ловушку и готов был убить, только бы раздобыть гнозис. Но, Синьора отчего-то решила, что гнозис находится прямо у Райден, смешно.

[indent]Только вот сейчас ему не смешно, потому что он никогда не видел Царицу в столь паршивом расположении духа. И тот факт, что они остались одни в тронном зале, говорит о том, что Сказитель умудрился её не на шутку разозлить.

[indent]Тяжело сглотнув, Скарамуш продолжает держать лицо. Он не станет показывать своего страха или сожаления, даже если таково есть где-то в мизерном количестве, но есть ведь. Тарталья и Синьора были самыми надоедливыми, именно с ними он чаще всего «цапался» вступая в словесные перепалки. Но никому из них смерти он не желал.

[indent]Лёд? Ох, это действительно плохо. Это то, чего он терпеть не может по истории своей жизни. То, где место, где он пришёл в себя, было полно снега, холода и одиночества. Он «ненавидит» снег всей своей душой, если такова у него действительно имеется.

[indent]Но покорно идёт вперёд. Нет смысла прямо сейчас продолжать показывать свой характер, это было бы глупо, а он не идиот. В этом уж Сказитель точно не сомневается.

[indent]Ох, вот оно что. Всё не его? Всё ему дали? В самом деле? Опять история повторяется, верно? Он не имеет смысл, просто инструмент для достижения целей и стоило ему только взбрыкнуться, показать свои желания, волю, как его вновь сковывают. Сейчас даже буквально, когда на шее образуется ошейник, что цепью тянет вниз.

[indent]Пальцы цепляются в ледяной ошейник, пытаясь избавиться и по правде говоря, даже на одну чертову секунду в фиалковых глазах вместо привычного равнодушия или жестокости мелькает страх, заставляя барахтаться в попытке выбраться из оков.

[indent]Это то, чего хочет Царица? Видеть его на поводке как какое-то дикое животное, что слишком долго гуляло само и забыло, кто на самом деле, его приручил? В этом смысл этой показательной власти? Скарамуш не тупица, Царицу ему не победить, и он это всегда осознавал, не пытаясь даже делать каких-то поползновений в попытке отгрызть себе больше свободы. Кажется, зря, да?

[indent]Цепь не позволяет двинуться, не позволяет стоять прямо, притягивая к полу. А вот этого он терпеть не станет. Пусть так забавляется с самым младшим из Предвестнников, он не фанат таких игр в доминирование.  Не над ним уж точно.

[indent] [indent]— Так забери это обратно! Давай! Сделай это, забери всё что дала просто потому что можешь. Вышвырни меня точно так же, как сделала это она! — кричит в ответ Сказитель, смотря снизу вверх, но в его глазах не злость, там отчаянье и печаль. Чего он вообще хотел для себя? Счастливого финала? Смешно. Он всегда был средством, не целью. Вещью, которую можно выкинуть за ненадобностью.

[indent] [indent]— На что? Это что ли шутка такая? Посмотри на себя! Я не принёс тебе гнозис и ты готова разорвать меня на части. Чтобы было со мной, когда я его бы отдал? А я тебе скажу – точно то же самое, через что мне довелось проходить, — губы трогает злая ухмылка. Он слишком хорошо осознает своё место в этой иерархии.

[indent] [indent]— Прекрати делать вид, что тебя заботит наше благополучие! Кроме своей цели ты ничего не видишь или умело закрываешь глаза в нужный момент, чтобы картинка оставалась идеальной. Что ж, — он тяжело вздыхает, а после нервно смеётся, упираясь ладонями в холодный пол. Действительно у истории свойство повторяться.

[indent] [indent]— Я не идеальный. Средство, ведь так? Ты дала мне цель – это правда, но это твоя цель, не моя. Ты предпочитала проводить больше времени с остальными, держа меня на расстоянии вытянутой руки, никогда не интересуясь тем, что за цель у меня, — рычит от обиды Скарамуш. Злится он на себя, не на неё, не на ту, что в какой-то момент в самом деле, спасла его. Дала ему цель, дала возможность двигаться вперёд, развязав руки.

[indent]Даже сейчас, будучи на коленях, в оковах, он не чувствовал себя настолько паршиво, когда Райден вместе с паршивой Яэ Микой вышвырнули его. Только вот внутри неспокойно, внутри бушует море злости и обиды, что готово опрокинуть целый континент, заставить каждого жителя родной страны сполна прочувствовать ту же боль.

[indent] [indent]— Гнозис поможет мне отомстить. Поможет отплатить той же монетой Райден. Как ты не понимаешь? У меня всегда был только я сам, даже сейчас, посмотри, — он поднимает голову, смотря Царице в глаза. Сидя на цепи словно дикое животное. Экзотическая зверюшка, которую ей хотелось бы держать около себя и показывать на приёмах? Мол, смотрите, я смогла усмирить дурной нрав этого зверя, так что дважды подумайте, прежде чем переходить мне дорогу.

[indent] [indent]— В твоих глазах, я просто сломанный инструмент. Но, можешь сунуть меня вновь в руки Доктора, уверен, он будет рад возможности провести парочку экспериментов.

Отредактировано Scaramouche (2022-08-27 13:07)

+2

5

Царица дëргает за цепь, чтобы заставить оценить свободу. Ту, что утратил Скарамуш, ту, что дарована была ему с единственным условием, поистине незначительным для того, кто не имел ни гроша за душой. Скарамуш имел почти полную вседозволенность, мог идти, куда вздумает, и делать, что хочет, и всë, чем достаточно было ответить взамен — возвращением. Неизменным и безусловным — сущей мелочью, служившей ответной любезностью.
Царица не жалеет ничего для своих Предвестников. Они избраны ею, а потому получают желаемое. Нет ничего, чем бы она не наградила их по прихоти: она щедра поистине сказочно, если быть с ней взаимным.
Неблагодарности Царица не выносит — и отбирает всë с лихвой.
Ошейник стягивается туже в ответ на мелкое сопротивление: Скарамуш не ценил еë дар, и Царица заставит его пожалеть. Он был гордым, устрашающим Предвестником — не было ни Фатуи, ни дворян в Снежной, кто встал бы выше них одиннадцати, —  а стал посмешищем, дворовой шавкой, что привязывают к конкуре на цепь, швыряя со стола объедки вместо угощения.
Она не ищет в его взгляде страх: заметив искру, даже бровью не ведëт. Она хочет видеть раскаяние. Абсолютную, полную перед ней капитуляцию — сокрушённого мелкого бунтаря, признавшего её над ним господство.
Отчаяние — чувство более подходящее. Оно чешет нутро едким и извращëнным удовлетворением: то, как трещал по швам еë долгоживущий план при вести о потере сразу двух Предвестников, то, какой гадкой, унизительной и болезненной пощëчиной эта весть была, отражается в унизительном и ничтожном положении Скарамуша. Он испытает на себе сполна всё то, что несколько недель назад испытала она.
— Ты глупец, Скарамуш! — рычит Царица в бешенстве, перечëркивая его раненые излияния.
С каких пор Скарамуш так скулит? С каких пор так стенает о нужности, с каких пор ему не всë равно? Он отдавал себя в руки Фатуи, как пластичный материал, и всë, чего с тех пор он, кажется, искал — это сила вместе с возможностью срывать еë на остальных. Самый кусачий, самый нелюдимый из всех одиннадцати, он был удобным инструментом, ибо вëл себя, как инструмент. Остервенелый комок ярости — что с него взять ещë, кроме возможности спустить на живца как натасканного, полудикого зверя?
Какая ещё цель у него может быть?
— Я избрала Предвестников не для того, чтобы воровать гнозисы! Я избрала Предвестниками тех, кто пойдëт со мной до ворот Селестии! — она порывистым жестом тычет пальцем в пол. — Ты был одним из тех, кому я вверила пройти со мной весь этот путь! Ты должен был положить к моим ногам умирающий мир! Я доверила тебе высшую ценность, но ты предал меня, Скарамуш, и за это я готова тебя разорвать!
Чего он хочет от неë? Она действительно не спрашивала его никогда о цели: все его нужды ей казались примитивными, видными на поверхности и крайне приземлёнными, и ни одним из своих чаяний он не спешил делиться с ней. Синьора попала к ней истерзанной, изувеченной девушкой, убиваемой своей болью — не было ничего естественнее для богини любви, чем опека над раненым сердцем, но Скарамуш… Его наличия даже не проявлял.
Так почему теперь — ярится, почему так обиженно вскидывается на неё, будто способен в самом деле чего-то желать? Почему так причитает о собственной неидеальности, будто бы безучастное, слепо следующее единственному предназначению создание и впрямь может переживать о такой мелочи? Царица никогда не спрашивала о его желаниях, потому что Скарамуш не был похож на существо… Способное их иметь. Тем удивительнее и немыслимее казалось ей его предательство: он был идеален потому, что не имел амбиций, кроме жажды подкармливать собственную кровожадность, и эту нужду она могла подпитывать с лихвой.
Наличие чего-то большего, чего-то, что даёт ему волю противиться своей госпоже, рыча в ответ и хватаясь за свои мнимые желания, как за последнюю кость, становится для Царицы сюрпризом. Что-то всё-таки пробирается тонкой иглой под панцирь её бешенства, колет тонко, но в самую цель. В её взгляде плещется и бурлит чистый гнев, но туман его на мгновение проясняется.
Он никогда не смел сопротивляться ей так нагло и отчаянно — и только этим заслужил внимание.
Склонившись над ним под тихий перезвон платиновых драгоценностей, Царица хватает Скарамуша за лицо, притягивая к себе.
— Ты служишь мне дольше, чем многие из Предвестников, и за сотни минувших лет не заикнулся ни словом о своих желаниях! Я даю тебе шанс, Скарамуш, единственный, — она давит на это слово: её последняя щедрость звучит, как угроза.
Есть лишь одна в целой жизни возможность сказать ей сейчас: жизнь его оборвётся вскорости, если Скарамуш не решится ответить, если он не заглотит свои мелочные, детские обиды. Остатки её снисхождения, крохи благоволения от Царицы, даже в собственном праведном, необузданном гневе нашедшей мгновение, чтобы выслушать того, кто смел молчать сотни лет, а после клясть её за глухоту — это первый и единственный раз для него, когда она позволит себе снова слышать.
— Назови, что ты хочешь!

+1

6

[indent] Её пальцы ледяные, точно такие же, как и взгляд, как чертов ошейник на шее, что сдавливает шею, вызывая лёгкую панику. Которую пока ещё, Сказитель в состоянии контролировать и прятать от Царицы. Он не желает показаться слабым или надавить на жалость. Он требует возможности отомстить. Разве это так много? Взамен на его многолетнюю службу, разве он действительно попросил о столь многом?

[indent] Чего он хочет? Это похоже на какую-то откровенную издёвку. Он жаждет мести; утопая в собственном гневе и чувстве несправедливости. Он видит чужие, счастливые лица и эта становиться точкой невозврата. Скарамуш не желает, чтобы те, кто причинил ему боль и страдания жили так, словно он прошлое, что можно вытереть и забыть.   

[indent]  [indent] — Месть. Я хочу, чтобы они утонули в собственной крови и боли, я хочу видеть в их глазах только лишь боль и ужас. Мне не нужен чертов гнозис, чтобы занять её место – это нелепо, учитывая фальшивое небо и звёзды. Вся эта конструкция с богами – фарс. Попытка контролировать людей через поставленных марионеток. Я наигрался в эти игры, мне больше не нужно. Только месть, — говорит Скарамуш, глядя Царице в глаза.

[indent] Он не боится, что его жизнь внезапно оборвется из-за столько яркого, затуманивающего разум желания. Его словно изнутри выворачивает от злости, завязывая внутренности в тугой узел, перекрывая кислород и сжимая сердце в когтистые лапы обиды.

[indent] Царица никогда не спрашивала у него мотивов. Никогда не интересовалась желаниями, лишь давала поручения, которые он прилежно выполнял. В общем-то, его на родину то отправили только по той причине, что Синьора не отзывалась слишком долго, вот и все. Это было не его задание.

[indent]  [indent] — Разве ты не хочешь, чтобы она заплатила за смерть Синьоры? Дурные языки могут чесать всё что угодно, но смерти я ей никогда не желал, — это не попытка переключить чужое внимание на другие вещи. На свежую рану, что наверняка, затянется ещё ой как не скоро. Нет. Он хочет донести до Царицы, что она не одна. Что он – Сказитель, не отворачивался от неё, а попросту пытался отомстить. Пусть не напрямую только из-за потери кого-то из Предвестников, но все же.

[indent]  [indent] — Знаешь, я встретил совсем недавно Барбатоса. Не похоже, что он смирился с потерей гнозиса, но с ним что-то происходит. Что-то тёмное, —  а вот это можно считать попыткой отвлечь, переключить внимание. Нет, не дать какое-то нелепое обещание о том, что он сможет переманить анемо архонта на их сторону. Это вряд ли, хотя бы одной просто причине – тот слишком свободолюбив. Но, что, если Селестия заметила? Что если начала действовать на тех, кто остался без гнозиса?

[indent]  [indent] — Пообещай мне, что она заплатит за то, что сделала: со мной, с Синьорой. Пообещай и я помогу осуществить твой план несмотря ни на что, — шипит Сказитель, сжимая руки на коленях в кулаки. Это ужасно, но это правда. Он положит всего себя, только если будет уверен в том, что игра того стоит. Только, если услышит лично от Царицы обещание.

[indent] Просто, потому что знает – она держит слово. Его месть осуществиться, даже если он погибнет пока, будет ей помогать. Она это сделает, потому что они пусть и не идеальная, но семья. Со своими трудностями, странностями и причудами, но они её Предвестники не просто так.

Отредактировано Scaramouche (2022-09-12 15:14)

+2

7

Царица сплющивает Скарамушу щёки жёсткой хваткой, всматривается пристально, насквозь как будто прожигая ледяным огнём. Ребёнок, совсем ещё дитя лицом, сколько бы сотен лет ни прошло. Райден сотворила его юным мальчишкой, и таков он есть весь: первая неуклюжая попытка, скандальный подросток, уставший потакать взрослым. Таким он не являлся никому из них, таким не смел показываться ей, и всё же вот он, у ног её — кукла, заговорившая своим голосом.
Сколько глаз таких она видела за всю жизнь? Таких же бешеных, остервенелых и горящих, искрами вторящих одержимым словам. Страдающих, ненавидящих, умоляющих, чуть не плачущих, разъедаемых яростью и бессилием — больных, по-настоящему больных, нечеловечьих глаз, что смотрят на неё у земли и зрачком, черной бездной глотают её силуэт. В скольких глазах она видела столько боли, обид и мучений, столько немощи и разъедающего радужку презрения — столько разрушенной и уничтоженной любви, сколько жизни.
Царица, замерев, любуется этими глазами: Шестой Предвестник никогда не был таким живым. Есть и в её ответном взгляде нечто новое, к нему прежде не обращавшееся, из удивления переходящее в… Признание.
Язык, которым говорит он с ней, слова боли, отчаяния и мести, понятны ей лучше самый сладких речей.
Её бровь слегка вздрагивает, выдавая лёгкую, тут же испаряющуюся заинтересованность: о Барбатосе она расспросит позже. Ей безразличны его чаяния и беды, как безразлично желание вернуть побрякушку, бесполезно болтавшуюся у него внутри, но лишнее внимание ни Селестии, ни Бездны ей всё ещё не нужно.
Царица медленно разжимает хватку тонких и цепких пальцев на его щеках, после чего неспешно выпрямляется, не сводя со Скарамуша глаз: она будто по-новому его изучает, разглядывая незнакомца. Ошейник на его шее трескается, со звоном размыкается и ссыпается на пол следом за тяжёлой цепью. Скарамушу ещё не позволено встать, но позволено говорить с ней, как человеку.
— Отмщение, — вкрадчиво и контрастно тихо цедит она, — есть то, чем я живу последние пять сотен лет. Всё, что я создала в Снежной — Глаз Порчи, Фатуи, Предвестники, — приближало меня к дню расплаты, и не счесть жизней, загубленных мной ради этого замысла. Я слишком многое возложила на этот алтарь и слишком многим пожертвовала ради шанса сломать хребет Небесному Порядку, прошедшемуся по земле катком. Хочу ли я отплатить за Синьору? — вопрос звучит подчёркнуто, издевательски небрежно: разве ответ не очевиден? — За каждый волос, упавший с её головы на землю Иназумы, я хочу раскрошить на куски эти острова. Сжать их в кулак до хруста, — она поднимает ладонь, стискивая пальцы, будто меж ними в самом деле способен оказаться остров Наруками, — развеяв пыль по ветру, — вот, чего я хочу. Но я не могу позволить своей слабости перечеркнуть всё то, к чему я шла пятьсот лет. Я не могу растрачивать свою ярость на Райден, стоя в шаге от гибели старого мира!
Ей надлежало следовать своему замыслу неотступно, но в сердце Крио Архонта, больше от людей перенявшего, чем от богов, всё ещё слишком много слабости. В силу природы ли своей — она всё ещё слишком привязывается. Даже отрёкшись от одних, пускает под броню других, собирает их инстинктивно, как собирала бы медведица чужих брошенных медвежат. Царица всё ещё опрометчиво позволяет себе любить, как любила свою драгоценную Синьору, и она всё ещё, вопреки ожесточению, вопреки собственному отречению, способна понимать те чаяния, что резонируют с её собственной болью.
Вокруг себя Царица собирает изломанных, изувеченных и страдающих, чья ненависть рождается на пепелище из любви: они тянутся к ней так же естественно, как и она принимает их подле себя, и в этом неправильном, обезображенном союзе рождается мощь Предвестников.
Их пламя слишком знакомо ей, и жар его для Царицы родной — как может она отвернуться от такого костра?
— Я признаю твоё желание, Скарамуш, — изрекает она, помедлив. — Моё обещание — это горящая Иназума. Руины прежнего порядка, от которого не останется ни богов, ни звёзд. Я принесу в этот мир разрушение, перед которым выстоят лишь те, кто знает, что грядёт, и Райден размозжит собственная раковина, в которой она прячется от неизбежности.
Ей лучше прочих знакома эта ярость: уничтожающий порыв, жаждущий хаоса и крови. Царица тоже жаждала его, не впервой уже в своей жизни, но, как и прежде, в этот раз снова чужая рука удержала её за плечо.
Она желала, как и Скарамуш, взять плату сторицей, прямо сейчас. Но, как и сотни лет назад, так и сейчас, остановилась лишь затем, чтобы возмездие её вместо сиюминутной, мелкой мести, обратилось не знающей себе подобных катастрофой.
— Ты хочешь её голову? Я помогу её забрать, если та ещё будет держаться на плечах, — но не раньше, чем цитадель, висящая над нами, — Царица указывает пальцем вверх и в сторону, на высокое, узкое окно, заиндевелое стекло которого скрывает от них шпили Селестии, — рухнет ей на дворец, ложное небо утянув с собой.
Этим желанием она и сама живёт, а ещё — по себе знает, что порой даже небольшая возможность напитать кровожадность способна принести пускай и временное, мимолётное, но всё-таки удовлетворение.
— Дела в Иназуме ещё не окончены. Раз ты так тоскуешь по родине — служи мне там, выжимая соки из обескровленной войной и тиранией страны. Но в час, когда я призову тебя, ты должен откликнуться.
Тонкие брови Царицы вдруг сходятся к переносице: она хмурится, поймав себя на неожиданной догадке.
— За этим тебе нужен был гнозис Эи? Ты собирался воевать с ней в одиночку?

+1


Вы здесь » horny jail crossover » фандомные эпизоды » take it out on me


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно