horny jail crossover

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » horny jail crossover » фандомные эпизоды » sieben sekunden


sieben sekunden

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

— münchen & stalingrad & berlin
https://i.imgur.com/P4Ugbti.png die schlacht von stalingrad, herbst 1942

https://i.imgur.com/Q44ELEZ.png
Alle sieben Sekunden stirbt ein deutscher Soldat.
Stalingrad. Massengrab.

achtung

дисклеймер: отыгрыш может содержать описание насилия, упоминание холокоста (в том числе концлагерей) и идеологии имеющей место быть в германии в период до, после и в течение второй мировой войны. мнение автора может не совпадать с точкой зрения персонажа. автор не претендует на историческую достоверность. художественный вымысел смешан с исторической справкой (с)

[nick]Munchen[/nick][icon]https://i.imgur.com/eM6Ozm3.png[/icon][status]враг у ворот[/status][lz]wer hoch steigt, der wird tief fallen[/lz]

+1

2

Колючая проволока вместо нотной бумаги, обрывками шинелей и кожи обозначали крещендо (в мирные времена ему нравилось ходить в Bayerische Staatsoper, там он слышал первое исполнение «Золота Рейна» Рихарда Вагнера (любимого композитора Адольфа Гитлера — и Берлина) и легкую "Мнимую садовницу" Моцарта, сейчас вместо музыки одни военные марши, на 2/4, 4/4 или 6/8, помпезные, тяжелые, под которые бомбить города), грянут последние залпы — а потом становится тихо. Замирает такая прозрачная, безупречная тишина, что можно сквозь нее услышать, как дома, в тысячах километрах от этого места, бьют колокола в Соборе Святого Михаила к ночной мессе. А потом усталые армии приходят в движение, отступают, собирают брошенное оружие и безвольные машины, и только мертвые остаются лежать.

Берлин говорил, что Рождество сорок первого года они отметят в Москве (он говорил, увлекаясь, как мальчишка, мечтательно взахлеб о кремлевских залах и алых острых башнях и штандартах, с которых сдернут советский флаг), но блицкриг захлебнулся в болотистой почве, завяз сапогами в разбитых колеях, встретил злобное сопротивление русских, Мюнхен знал, что и это Рождество проведет вдали от дома вместе с сотнями тысяч их солдат. Эта страна безбожников святую ночь не праздновала, зато наряжала срубленные чахлые ели в разноцветную мишуру, легко рвущийся серпантин и уродливые стеклянные игрушки — возможно, он прикажет местным найти одну такую для Берлина, а вместо украшений будут использованы рыцарские кресты, алые ленты и раскинувшие крылья вышитые серебристыми нитями арийские орлы.

Берлин склонился над русской картой, найденной у местного старосты деревни, сверял ее с той, что была у них — медленно двигались по линиям дорог его пальцы, для того, чтобы сделать отметку или исправить что-то, он наклонялся ниже, единственную ярость от недостатка света выражая крепко сцепленной челюстью (настолько, что по лицу ходили плотные червивые желваки). Под его глазами и скуловыми костями легли сизые пепельные тени, которых раньше не было — они появились, как сварилось в котлах наступление, когда два миллиона немецких солдат не смогли подарить Берлину рождественскую ель, поставленную в Кремле.

Шпрее тихо лежала у его ног, положив умную тяжелую голову Мюнхену на колени, на сером сукне брюк оставалась ее коричневая шерсть. В лучшей избе Орловки, которую они заняли, была жарко натоплена печь (Петер расстегивает верхние пуговицы на рубашке, но чувствует, как русская духота собирается у него на линии волос, прямо на по-военному коротко стриженному затылку), ставни были плотно закрыты, и уже успела наступить благодатная тишина, которая прервется скоро утренним рассветным боем. Потом снова затихнет, снова останутся только мертвые, уже не способные кричать "За Родину! За Сталина!" или молиться, пытаясь найти под гимнастеркой маленький крестик.

Шпрее чутко поднимает голову (похожим движением отвлекается от карт Берлин) на тихий, едва слышный смех в соседней комнате. Слышно легкая поспешная борьба, как будто кому-то зажимают ладонью рот, шипит затушенной свечой торопливое боязливое "Тише!", и Петер останавливает Берлин в начале его прерывистого порыва пойти и заткнуть.

— Да оставь ее. — Мюнхен лениво тянет слова, достает из внутреннего кармана кителя пачку немецких сигарет из солдатского пайка. — Она рассказывает детям сказки. Что-то про старуху в лесу в избушке на ногах... Ножках. Каждый вечер у нее новая сказка. Вчера была про бессмертного старика, который прячет свою смерть внутри яйца. Похож на Трира. Пока мне больше всего понравилась та, что про спящую царевну и богатырей. Как  "Белоснежка". — темнота чутко прислушивалась, Мюнхен различал только дыхание. Мелкое, быстрое, как у зверьков, которые боятся, что их в их норе найдут хищники. Эта девчонка, Орловка, собрала по всей деревне детей, спрятала их за собой, под юбки, под сшитые из лоскутов одеяла, даже когда ей было больно, казалось, она не кричит, чтобы еще сильнее не разбудить детей. Фридриха это бесило. Петер находил это забавным ровно до тех пор, пока один из старших мальчишек не посмел украсть у них. Остальным это должно было преподать урок, что есть порядок, и этот порядок нельзя нарушать.

Мюнхен медленно встает. Разморенная теплом, уставшая Шпрее широко зевает и занимает его место. Он подходит к Берлину, смотрит на карту ближайших к Орловке районов Сталинграда и мягко, но настойчиво, убирает из рук Фридриха красный химический карандаш. Его руки пока не дрожали — последний раз, когда Петер видел Кельн, тот пытался зажечь сигарету обожженными до черноты пальцами. Это было в мае, британские королевские ВВС уничтожили почти пять тысяч зданий, и старый друг выглядел в черной форме так, словно ему разом переломало все кости. Кельн давно вернулся к себе, разгребать завалы; Мюнхен уехать не мог. Он должен был, как и всегда, оберегать свою обезумевшую столицу от поступков еще более неосторожных, чем затянувшаяся Сталинградская битва.

— Зима уже близко. Если «Винтергевиттер» не закончится безоговорочной победой, наши солдаты замерзнут насмерть в этом городе. У нас осталась 6-ая армия и остатки разгромленных румынских частей, может быть, еще несколько танковых дивизий, но этого слишком мало. Ты должен приказать оставить Сталинград, если мы не хотим проиграть войну. — Петер смотрит на русское название города. Один из многих царских городов, который с готовностью забыл о том, что когда-то принадлежал к империи. Город вождя. Город Сталина. Отвратительный монумент человеческой гордыне. — Ты слышал, что сказал Фролово. Волжский не сдаст нам город. Фридрих... Фридрих, пожалуйста, надень шинель, там похолодало.

Берлин выпрямляется и в несколько шагов, в одном кителе, выходит на крыльцо. Шпрее тихо скулит, и Петер делает собаке знак оставаться на месте. Он выходит на хрусткий русский мороз, уже не первый, но сегодня особенно злой, начавший кусать щеки и открытую шею, и мягко набрасывает теплую шерстяную шинель на плечи Берлина. Небо над ними было беззвездное, мертвое. Было тихо.

Царь Кощей, рассказывает ясноглазая Орловка перепуганным детям, повелевал льдом и холодом, был хозяином зимы. Наверное, царь Кощей воевал на стороне Красной Армии в этой войне.

[nick]Munchen[/nick][status]враг у ворот[/status][icon]https://i.imgur.com/eM6Ozm3.png[/icon][lz]wer hoch steigt, der wird tief fallen[/lz]

+1

3

[nick]Berlin[/nick][status]кто не с нами[/status][icon]https://i.imgur.com/tPHoGYi.png[/icon][fd]<a href="http://simpledimple.rusff.me/">tale of bygone years</a>[/fd][lz]тот против нас[/lz]

Под подошвами у него каменеет лёд.

Чёрная беззвёздная ночь склонилась над Орловкой, и Берлин смотрит в неё, как в бездну. Только настал декабрь, идёт подготовка к наступлению на Красную армию – последний отчаянный прыжок сквозь русскую землю, которая уже досыта напиталась кровью. Холод оседает на неподвижном, точёном лице Фридриха, дыхание превращается в облако пара; ему кажется, что в жилах у него сейчас чистый огонь, в голове – сплошная, яростная решимость: идти дальше, не останавливаться, перешагивать через кости погибших солдат прямиком в жирный густой дым выстрелов и пожаров. Они уже столько всего прошли. Как теперь останавливаться?

Он опускает голову; в редких домах боязливо дрожал свечной огонëк, но в большинстве света вовсе не было, и в округе царит сплошная темнота. Едва угадываются очертания покосившихся заборов; голая земля вместе с ними выглядит, как больной гноем рот. Война прошлась по Сталинградской земле жестоко – и не собирается останавливаться. Дальше будет только хуже.

Война складывается, вопреки расхожему убеждению, не из громких лозунгов, а из мелочей: тёмные окна брошенных высотных домов, выстрелы, начинавшиеся с того серого предрассветного часа, когда ещё не вышло солнце. Пахнущий кровью воздух. Могилы во дворах, где когда-то были огороды. Берлин смотрит на карту, сверяет с собственными планами, держит в уме количество боеспособных солдат и техники – и знает, что они не продвинут дальше эту линию фронта. Холодное знание оседает в нём, как мутный бульон, а другая его часть – горячечная, нырнувшая в войну с мальчишеским азартом – не может до конца в это поверить. Они, немцы, великая нация, гордо несущая свой флаг от Норвегии до Украины, увязла в диких размокших землях в бывшем имперском городе, так легко принявшим своё советское настоящее, а русские, как звери, будто по запаху чуяли солдат Рейха. Череда маленьких побед в Европе опьянила их всех, расслабила. Да, думает Фридрих, всё дело в этом. Надо признать, что русские, пока они на своей земле, будут за неё биться, как собака за свою привычную лежанку, за свою кость, и вспомнить, ради чего бьёмся мы.

Возможность построить новый мир стоит многого.

Берлин злится. Его злость – такая же холодная, как воздух вокруг; молчаливая. Ему не нравится, что планы рушатся, отряды редеют, техника дымится, солдаты ещё идут, но всё меньше хотят воевать. Первая мировая закончилась так, как заканчивается всякая другая война – кроваво, с надломом, революцией и громкими выкриками. Эта представлялась Берлину реваншем. В конце концов, в любой войне погибают только люди, а города живут вечно.

Этот реванш тоже стал идти не по плану.

Сейчас он стоит перед выбором: отдать приказ к отступлению или начать операцию. О том же говорит ему Мюнхен.
Молчание затягивается.

Он поворачивается, смотрит на Петера, долго так смотрит, тем внимательным тяжёлым взглядом, каким только оценивать наступление на врага, рассчитывать километры разрытой позади себя земли, сотни и тысячи трупов.

Нет, решает Фридрих в этот момент, нельзя отступать.

– Ты должен сам пойти к Волжскому, – наконец, глухо говорит он. – Пойти к нему и убить.

Тяжесть шинели на плечах не успокаивает и не разгоняет кровь в замёрзшие пальцы. Берлин не чувствует холода, но физиологию не обманешь – у городов тоже остаются шрамы и они тоже покрываются льдом.

– Танковые дивизии – наша основная сила, – вполголоса говорит Фридрих, одновременно вслушиваясь в происходящее за дверью избы. Девчонка Орловка вместе с детьми затихает. – Часть из Франции уже на подходе сюда. Под нами Париж, Петер. Под нами Варшава. Если я скажу отступать, то что потом? Выходит, всё, что привело нас сюда, было напрасно?

+1

4

Никто не хотел войны, но ее было не избежать. Версальский договор наступил им на горло, когда Берлин его подписывал, у него тряслись руки, Петер на секунду подумал, что Фридрих не выдержит, швырнет Санкт-Петербургу, Парижу и Лондону бумаги прямо в лицо - они оскорбили его, они унизили его, они связали ему руки, ограничив численность армии, они заставили его судить кайзера, они отрезали от него куски мяса в форме Эльзаса и Лотарингии, они уничтожили его империю, втоптали ее в грязь, великий немецкий Рейх, выплачивающий неподъемные репарации. У Фридриха стал голодный, озлобленный вид, как у всех работяг, которые работали по шестнадцать часов, а домой приносили ворох марок, которые обесценивались быстрее, чем они успевали добраться до ближайшего рынка, бумага, на которой деньги были напечатаны, была дороже. Петер не отходит от него ни на шаг, спокойным, успокаивающим голосом говорит ему, что их поражение произошло из-за того, что их ударили в спину, что они  были близки к победе, что виноват не сам Берлин и его неосторожные решения, а кто угодно - социал-демократы, коммунисты, евреи, русские. Мюнхен подкидывал сухостоя в эту злость, карикатуры и претендующие на остроумие заголовки английских и американских газет, иронию Пьера, считавшего, что Франция чуть ли не единолично эту войну выиграла, решив - пусть лучше Фридрих злится, чем изводит себя.

Он находит герра Гитлера в Мюнхене и протягивает руку помощи - тоже для Фридриха. Он видит, как в реваншистком настроении у Берлина, наконец, зажглись глаза, он, как ребенок, раньше загонявший по германским черным лесам римских солдат, принялся искать врагов внутри, тех самых, из-за которых проиграна была Мировая война - а потом оказалось, что враги повсюду, и тогда Фридрих вновь надел форму. Париж и Лондон пытались их сдерживать, это называется политикой умиротворения агрессора, Мюнхенское соглашение (или, если быть более корректным, сговор) - уступки Берлину, Чехословакию расчлененили под горькое рыдания Праги, протекторат Богемии и Моравии оказался под защитой Германии, Петер улыбался за кадром, пока делалось черно-белое фото Чемберлена, Даладье, Гитлера, Муссолини и Чиано, а потом предлагал едва успокоившейся Карле бокал шампанского.

Петеру тогда казалось - Берлин получил свое, можно было организовать небольшое путешествие в Судетенланд, снова им принадлежащий, в горы, рейхсканцлер Гитлер справился со своей ролью. Увязая по горло в русском грязном бездорожье, перешагивая через темные сожженные деревни, все дальше вглубь страны, получая каждый день сводки, в которых либо было без перемен, либо сообщалось о новых поражениях (на Кавказе, в Африке, от французского Сопротивления, наверняка организованного чертовым Пьером), стоя сейчас в маленьком селе под Сталинградом, который приказано взять любой ценой, даже если придется переплатить жизнями солдат и целых армий, Петер пытался понять, где же он так ошибся? Где была та тонкая линия, когда нужно было остановить Фридриха? Когда начали строить лагеря? Или еще в тридцать девятом году, когда Варшава стучала ногами и кричала по-польски высоким, полным ледяной ярости голосом "Убирайтесь! Пошли вон! Оставьте меня в покое!"? Или когда Берлин решил, что их подписанный с Москвой Пакт о ненападении более считается недействительным, разорван в одностороннем порядке?

Он может уехать прямо сейчас - Сталинград слишком далеко от Мюнхена, где он и должен быть. Как уехал Кельн, черными пальцами сейчас разбирающий завалы в центре, каждое разрушение здание - как мощный удар. Он может, но не станет. Мюнхен должен находиться рядом с Берлином, оберегать его, это его долг, как старшего, выполнять приказы - чего бы ни потребовал Фридрих, чего бы ни попросил, что бы ему ни приказ, Петер склонит голову и ответит только одно.

- Jawohl, mein Hauptstadt.

Фридрих видит на картах то, чего нет. Говорит о частях и подкреплении, которые не успеют к назначенной дате «Винтергевиттера», переброшенная с юга Франции дивизия не успеет, русские взрывают железные дороги, беларусские партизаны устраивают диверсии, их вешают с устрашающими табличками на вспухших шеях, но эти удивительные люди не отступают - среди пойманных часто не только мужчины, но женщины, дети, старики, которые поднялись против них, захватчиков. Петер вдруг ясно понимает - «Винтергевиттер» закончится провалом, прорыв захлебнется, глотнув разряженного зимнего воздуха; Петер вдруг видит перед глазами руины Мюнхена. Но все равно не отступит - jawohl, как ты скажешь, Берлин, если будет приказ, Мюнхен убьет любого русского, встретится сам с Москвой, как тогда, когда они подписывали Пакт Молотова-Риббентропа. Тогда они с Михаилом пожали друг другу руки.

- Пожалуйста, вернись в дом. - Петер говорит мягко, как будто просит ребенка. - Русская зима близко, а они здесь абсолютно чудовищны. А русские еще в январе ныряют в эти... eine Wake, проруби, прямо на Крещение. Безумцы. - Мюнхен передергивается плечами зябко, берет Берлин под острый жесткий локоть. Фридрих словно видит что-то, недоступное глазам Петера, может быть, вспоминает, как прекрасна была их империя, которую они уничтожили и теперь обязаны заплатить сполна. 

В доме их ждет Шпрее, тревожно поднимается на мощных лапах, скулит уже громче, выпрашивая щедрую ласку, голову подставляя под руки своего хозяина. Как бы ни любила собака Петера, Фридриха она обожала беззаветно. Шпрее была слишком далека от земель Баварии. Так далеко от родного дома. Так далеко от своей страны.

- Я заберу девчонку, с ее помощью выманю Волжского. - Петер не понимал, как Сталинград еще стоит, но офицеры докладывают о русском солдате, который бесстрашно устраивает диверсии в одиночку, Ein-Mann-Armee; Фролово сказал, что Волжский ни за что не сдастся, Волжский - любимец самого Сталина и никогда не предаст свою страну, но, может быть, Григорий подумает, когда увидит, кто вернулся в родное село, успокаивать детей и петь им колыбельные. - Ольга! - Мюнхен повышает голос, его русский звучит сглаженно, слишком мягко. - Подойдите, мы не причиним вам вреда.

Петер наблюдает, как остро усмехнулся Фридрих. Vielleicht

[nick]Munchen[/nick][status]враг у ворот[/status][icon]https://i.imgur.com/eM6Ozm3.png[/icon][lz]wer hoch steigt, der wird tief fallen[/lz]

+1

5

[nick]Berlin[/nick][status]кто не с нами[/status][icon]https://i.imgur.com/tPHoGYi.png[/icon][fd]<a href="http://simpledimple.rusff.me/">tale of bygone years</a>[/fd][lz]тот против нас[/lz]

Мюнхен с самого начала говорил ему, кто виноват.
Не он сам – он-то как раз делал всё, что мог, делал всё, что считал правильным, делал куда больше, чем смог бы кто-то другой на его месте, при тех обстоятельствах, в которые его загнали, как крысу в угол. Не то чтобы он при этом до конца верил Петеру. Но стороннюю вину нельзя было отрицать: эти так называемые европейцы, так называемые «великие державы»  не просто разорвали по швам его собственную, а унизили его самого, унизили его народ. Они все смотрели на него именно так: как на крысу, бешеную, оголодавшую, и уже заносили руку, уже примеривались, чтобы заточенным колом пробить ему брюхо. Они воспринимали его, как пса, из чьей пасти вырвали сочный кусок мяса, упущенный только по собственному недосмотру. Конец Первой Мировой прошёлся по Германии тяжёлым похмельем и жутким разочарованием. Все читали газеты, ждали сводок с фронтов, у каждого была своя причина радоваться продвижению войск и считать эту войну оправданной; мальчишки во дворах изображали русских и немецких солдат, а потом, весной 1919 года, Берлин умылся кровью собственных рабочих, потребовавших наладить связи с уже Советской Россией. Красный цвет был везде: красный цвет крови, красный цвет коммунистов. Студенты, выкрикивавшие лозунги за Карла Либкнехта и Розу Люксембург. Монтёры и токари, наравне с ними кричавшие: «Убийцы пролетариата». Красная отрава добралась до мозгов немцев и пустила там свои зловонные корни. Мюнхену должно быть хорошо известно такого рода унижение. Берлина окружили предатели, они захотели оторвать от него кусок, подобно тем самым бешеным псам. Война, задуманная, как расширение и укрепление своего величия, оказалась разнузданным пьяным угаром, после которого нестерпимо болит голова и хочется сблевать в собственные сапоги. Ещё вчера мир казался тебе переплетением удивительных запахов, чувств, вкусов и звуков; ещё вчера казалось, что нет ничего невозможного, а наутро от этих ощущений остаётся только горькое послевкусие подступающей тошноты и бьющая в затылок боль. Цвета поблекли, стали такими же, какие они есть на самом деле, удовольствие схлынуло, красивая девица, которую ты вчера зажимал, оказалась дёшево, безвкусно размалёванной шлюхой. Золото с монеты стёрлось и ты обнаружил, что держишь в руках подделку.

Конечно, виноваты русские.
Виноваты французы, виноваты англичане. Берлин всё ещё помнит, как тихо стало после уличных боёв его собственной революции, после расстрелов, после войны. Холодная, зловещая тишина питала его настолько же холодную злость. Мюнхен для него очень старался. И вот Фридрих снова на краю той пропасти, к которой сам и пришёл.

Если меня считают бешеной крысой, думает он, если меня считают диким голодным псом, то я стану им – вцеплюсь в глотку Волжскому и не отпущу до тех пор, пока его кровью – кровью его солдат, его рабочих, крестьян, женщин, детей, стариков – не зальёт всю Россию. Я не допущу тех ошибок, которые сделал тогда, я выбью эту победу из костей своих собственных солдат. Не подведи меня, Петер.

Ich zähle auf dich, – говорит Фридрих, прежде чем, поддавшись уговорам Петера, возвращается в дом.

Дом встречает их натопленным жаром; Шпрее при его появлении тут же поднимается, подставляет голову под раскрытую ладонь. Фридрих тяжело садится на табурет, гладит, чувствуя, как Шпрее кладёт голову ему на колени. Переводит взгляд с неё на Петера, когда он заговаривает об этой их девчонке, Орловке. Усмехается. Это хорошая идея – сделать её приманкой, за которую зацепится Волжский – непременно зацепится. Оставалось понять, готова ли она играть положенную ей роль.

С другой стороны, какой у неё сейчас был выбор?

Мы не причиним вам вреда.

Ольга ступает опасливо, переводя взгляд по очереди с Фридриха на Петера. Шаги её неслышны. Дети в другой комнате сидят тихо, не то смотрят, не то слушают, ожидают, что будет дальше. Для них всё происходящее – как бы и не совсем правда, что-то понарошку, наполовину сказка, хоть и страшная, несмотря даже, что среди этих детей есть и те, кто всё хорошо понимает. Понимает, что больше не увидит мать, не увидит отца – одна гниёт в распоротом чернозёме, по телу другого топчутся сапогами немецкие солдаты. Орловка им всем за мать, за отца, за сестру.

От слабого свечного света её лицо наполовину тонет в непроглядных глубоких тенях.

– Что тебя связывает с Волжским? – без церемоний спрашивает у неё Фридрих. – Ты его любишь?

Шпрее жмурится, когда его ладонь застывает на её гладком черепе, за ушами. Шерсть у неё мягкая, чистая. Шпрее жмётся к Фридриху, потому что от него пахнет домом, и сам он вполне способен понять в этом свою любимицу. Но на войне приходится чем-то жертвовать – всегда приходится чем-то жертвовать.

– Тебе нужно сделать очень мало. Всего лишь заставить Волжского выбраться из своей норы. Выполняй всё, что тебе скажет Петер, – свободной рукой Фридрих показывает в его сторону, – тогда мы не тронем твоих детей.

Он смотрит на Петера. Улыбается.

Vielleicht, – говорит он ему.

+1

6

soundtrack

Он видел, как горела Волга. Нефть вытекала жирными мазутными подтеками, затекала в глаза и открытые в панике рты барахтающихся на поверхности солдат, занималась сине-оранжевым заревом от снарядов, пламя перекидывалось от одного пятна к другому, накрывая собой еще живых и уже мертвых, тихо шли ко дну десантные плоскодонные катера, утягивая за собой трупы, которые всплывали днями позже, которых прибивало к линии берега, как мертвую рыбу - зрелище было страшное и прекрасное одновременно, от него невозможно было отвести глаза. Город сотрясался от взрывов бомб; низко летали Junkers Ju 88, без усталости сбрасывая новые и новые снаряды; охая, как старики, оседали целые дома. Это было воскресное утро 23 августа 1942 года, и стоящий с торжественной улыбкой Фридрих думал, что Сталинград будет уничтожен. "Это мертвый город" говорил он, на заводе «Баррикады» изготовляли лучшие по тем временам артиллерийские орудия, металлурги «Красного Октября» выдавали броневую сталь, остановилось производство на тракторном заводе, когда немецкие танки подошли к рабочим корпусам. Петер видел, как Берлин убивал - он безжалостно убивал советский Сталинград.

Мюнхен листал информационные сводки и не мог поверить собственным глазам. Фридрих бросил на бомбардировку Сталинграда почти шестьсот самолетов, которые совершали две тысячи боевых вылетов в день. "Мы должны взять Сталинград" говорил он, чем больше будет потерей среди мирного населения, тем проще будет навести порядок, и этот негласный приказ переходил от офицера к офицеру, к командирам расчетов, к каждому немецкому солдату, никого не жалеть, потому что красный сапог не пожалеет в ответ. Они использовали фугасные и зажигательные бомбы, горело ярко (гори-гори ясно, чтобы не погасло, поют русские, кружатся в хороводах), горел сталинский, в белом камне, центр и деревянные окраины, горела и Волга, и это было страшно и прекрасно. Когда пожар успокоился, пошел снег - в августе. Крупными хлопьями нежный, рассыпающийся на пальцах пепел.

Дрезден возвращался с донесениями, подавал рапорты, они звучали не как сухой канцелярит, а как крики горевших заживо: "плавилось стекло", "горели камни", "асфальт тек по дорогам", он писал: "Сталинград - der Ruinenfriedhof", и Штарнберг выговаривал ему за ненужные эмоции. "Послушай, Петер" Август превращался в параноика, говорил, как священник на проповеди к Страстной неделе, выглядел даже хуже разрушенного, глубоко больного Кельна, бледной тенью стоящего на вокзале среди захваченных советских поездов, на которых были закреплены орлы Рейха, "Они отомстят нам за это, они уничтожат нас, они нас убьют, они встанут из своих могил, дойдут до Берлина, а потом доберутся до каждого из нас, и сделают с нами тоже самое, что мы сделали со Сталинградом" Дрезден курил, не переставая, у него от табака становились желтые пальцы, и Мюнхен морщился от этого запаха (а еще от Дрездена несло безумием, страшным предчувствием, страхом): "Прекрати истерику". Мейсен не унимался, тер кончиками пальцев глазные яблоки и продолжал: "Если мы не остановим Фридриха, от нас не останется ничего, одни руины" - и Петер реагировал резко, приближая свое лицо к чужому, переходя на свистящий шепот: "So sei es".

Августовские бомбардировки не сломили Волжского. Он был все еще жив. Фридрих сидит посреди нелепой русской избы, широко расставив ноги - воплощение превосходства, идеал арийской расы, по которому можно было сверять евгенистические таблицы, и требовал сделать то, что не смогли сделать шесть сотен немецких бомбардировщиков. Не подведи меня, говорит он, я рассчитываю на тебя. "От нас не останется ничего, nur Ruinen" повторяет Дрезден, закуривает и выдыхает в беззвездное русское небо.

Орловка не отвечает на вопрос. Юно, по-девичьи краснеет, но вся подбирается, распрямляет плечи, сжимает губы в одну линию. У нее забрали ремень, перетягивающий тонкую талию, и теперь грязно-зеленая форма висит на ней балахоном. Но Фридрих, кажется, не собирается ее наказывать - он задумчиво гладит Шпрее по голове снова и снова, погруженный в свои мысли. У молодого рядового, стоящего караулом у крыльца, Петер просит принести вещи Ольги и воды. "Умойся" велит он ей, и она зыркает на него так, будто он предложил ей что-то оскорбительное.

- Пожалуйста. - просит Мюнхен Фридриха уже на пороге, застегивая зимнюю шинель и поднимая воротник, - По крайней мере встреться с фельдмаршалом Манштейном. Bitte.

Он пропускает Ольгу вперед, на переднее сидение грязного Henschel, водитель смотрит на пленную русскую с острым неодобрением. Несколько грузовиков выезжают из Орловки, чтобы довести припасы и продовольствие - все, что у них есть, - 6-ой армии Паулюса. Дорога в молчании кажется бесконечной, проплывают медленно обезображенные висельники - партизаны, саботажники, русские политруки, и Мюнхен прерывает молчание: "Вы ненавидите меня, Ольга. Мне 784 года, а Вам сколько? Пятьдесят? Сто? Что может сделать одно маленькое русское село против великих немецких городов?". Орловка поднимает на него глаза - ее взгляд горит сильнее, чем горела Волга: "Нас тысячи и тысячи таких маленьких русских сел, всех не перевешаете".

В 6-ой армии его уже ждут. Петер пожимает руки офицерам. Паулюс - благородный и смелый человек, пусть и не баварец, Висбаден должен им гордиться. Он берет одну из листовок - "Бойцы Красной Армии!" - которые сбрасывали с самолетов на русские головы в жестяных касках и пилотках, с призывами сдаться, с обещаниями лучшей жизни, пишет для Волжского послание и отдает его Орловке. Ему не нужно говорить, что будет, если завтра Григорий не появится в установленном месте - Шпрее ласковая, послушная, и по команде Фридриха она оскалит зубы. И некому больше будет рассказывать сказки про мертвых царевн и храбрых царевичей.

"Идите, Ольга" она выглядит удивленной; холодно, но она не дрожит в одной летней форме.

Петер не говорит Фридриху только одного: город нельзя убить, именно поэтому, когда горела Волга, Мюнхен подошел к самой воде. Как фюрер требует у Паулюса взять город, так и Берлин хочет невозможного. Дрезден шипит: "Nur Ruinen", под сапогом лежит Сталинград, слабеет, умирает.

Да будет так.

[nick]Munchen[/nick][status]враг у ворот[/status][icon]https://i.imgur.com/eM6Ozm3.png[/icon][lz]wer hoch steigt, der wird tief fallen[/lz]

+1


Вы здесь » horny jail crossover » фандомные эпизоды » sieben sekunden


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно