horny jail crossover

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » horny jail crossover » альтернатива » хороший человек


хороший человек

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

— вильгельм твангсте и григорий волжский
https://i.imgur.com/P4Ugbti.png волгоградская область, россия 2011

https://i.imgur.com/bmLv4ov.png
"Этот маньяк кто угодно может быть, потому что он часть от целого".

[status]чужой[/status][nick]Вильгельм Твангсте[/nick][icon]https://i.imgur.com/9D63Rhz.png[/icon][fd]<a href="http://simpledimple.rusff.me/">TALE OF BYGONE YEARS AU</a>[/fd][lz]по небу ангелы летят, в канаве дьяволы ползут, и те, и эти говорят: "ты нам не враг, ты нам не друг". ни там, ни тут.[/lz]

+1

2

("Ich erkenne dich nicht. Du bist mein Sohn, aber ich bin nicht dein Vater. Du hast dich verändert, schau dich an." - "Папа, пожалуйста, говори по-русски". Воспоминание из детства, проложенное полупрозрачной бумагой: спешные сборы в раннее воскресное утро, золотой песок Куршской косы, которого потом полные кроссовки, громко включенный в машине первый альбом Раммштайн, отец пытается поцеловать мать в шею, говорит ей что-то неразборчиво на немецком ей в ухо, а она злится: "Эрни, говори по-русски, а то будто собаки гавкают", момент безнадежно испорчен, высох, пережжен, как старая пленка. Они скоро разведутся. Палату отца покрасили жирной краской в цвет воды Балтийского моря, такой же грязно-синий. Он выглядит очень старым в слишком чистой, немного хрусткой новой пижаме, безнадежно больным. Он приезжал к нему просто посидеть рядом, сунуть деньги в жадные руки врачей и медсестер, поговорить удавалось только тогда, когда отцу становилось лучше. В остальное время он словно до сих пор был за рулем, искал заветное место на Куршской косе, которое только он знает. "Я приеду через месяц, хорошо?", и только уже в спину, уже в дверном проеме, уже в коридоре он слышит тихое "Ладно". На фасаде областной психиатрической больницы номер один города Калининграда язвы, как будто она тоже больна) Проводница дергает на себя дверь купе, стучит костяшками пальцев: "Волгоград, двадцать минут. Сдаем белье". Косится на запечатанный, в фирменном пакете РЖД, комплект, хватает его рукой с облупившимся ногтями, и монотонное отработанное "Волгоград, двадцать минут" звучит уже в соседнем купе. Начинают ходить люди - голоса, визги, хлопки. Вильгельм морщится.

Он собирает вещи под пустой и знакомый любому перестук колес. Бесконечные голые леса и засыпанные снегом поля с мертвыми брошенными деревнями постепенно сменялись безнадежно одинаковыми видами поселков и закрытых на зиму дачных товариществ, которые выживали только за счет близости к городу. Глаза зацеплялись за яркие пятна красных светофоров и закрытых переездов, за которыми нетерпеливо ждали машины с включенными фонарями. Ночью не видно ничего, от недосыпа появилось зыбкое опасное ощущение, что двигаешься ниоткуда в никуда, ездишь по кругу на миниатюрной железной дороге, которую отец подарил ему на семь лет (голодные девяностые и дефолт девяносто восьмого их не коснулся, в доме всегда были деньги, в холодильнике - польские продукты, у матери - сладость французских духов на запястьях и за ушами, немецкий и бельгийский шоколад Вильгельм раздавал в школе, потому что его никогда не любил, так бесхитростно пытаясь заслужить право не называться Пруссаком злыми детскими ртами) - чтобы не смотреть на собственное мыльное отражение, Вильгельм снова и снова перебирал присланные местными материалы дела. Сверху лежал разворот журналисткого расследования (бледно-зеленой ручкой он отметил несколько мест) - черно-белые фотографии женских лиц были напечатаны плохо, у них словно не хватало глаз.

Вильгельму нужно было отдохнуть (он только закончил с делом Химковского маньяка, и строчки протоколов и анализов словно отпечатались у него на изнанке глазного яблока, хочется тереть его кулаком), но распоряжение пришло сверху. Генерал-майор говорит ему: "Отдохнешь потом" и называет "сынком". В последнем смс от матери - "Я так тобой горжусь", на которое Вильгельм не отвечает. Вернуться из Волгограда, полететь к отцу, вернуться в Москву, снова начать работать - в игрушечных вагонах сидят игрушечные солдатики с игрушечными автоматами и ездят по кругу, по кругу, по кругу...

Поезд подползает к Волгограду-1 осторожно, а люди уже толпятся в узком коридоре с чемоданами и сумками. Твангсте выходит последним, когда проводница уже мерзливо стучит стоптанными сапогами по обледеневшему перрону. Она смотрит на его тонкое московское пальто с сомнением, которому не нужны слова, Вильгельм сразу чувствует, что здесь холодно, поднимает воротник пальто, удобнее перехватывает небольшую сумку. Он слишком привык к мягкой влажной зиме Москвы, часто совсем бесснежной, потому что соль разъедает сугробы, безветренной, потому что ветер путался в перекрестках и подземных переходах. Ничего теплее шерстяного свитера у него с собой не было.

По перрону бродили люди. Таксисты надоедливо и нахально цеплялись к тем, кто был одинок и выглядел платежеспособным. В голове состава, около устало дышащего локомотива, его уже ждали - человек, который подходил под данное ему описание, с табличкой, с которой обычно стоят встречающие в аэропортах. Очень высокий, выше всех в толпе, в теплой куртке.

- Вы - Волжский? - Вильгельм перехватывает сумку левой рукой, протягивает правую для формального быстрого рукопожатия. Кивает на табличку. - В фамилии ошибка.

Вокзал гордо демонстрировал отреставрированный к Дню Победы сталинский ампир. Вильгельм вспоминает, что миссия по защите вокзала была в советской кампании игры Call of Duty 2. Они проходят через главный вход, и Вильгельм останавливается на ступенях. Над крышами плывет словно отрубленная голова Родины-Матери. Она кричала.

- Ее здесь отовсюду видно? - Твангсте указывает на нее, далекую, в полупрозрачной утренней дымке, но Волжский, кажется, и так понимает, о ком он. - Мы можем по дороге заехать за кофе?

[nick]Вильгельм Твангсте[/nick][status]чужой[/status][icon]https://i.imgur.com/9D63Rhz.png[/icon][fd]<a href="http://simpledimple.rusff.me/">TALE OF BYGONE YEARS AU</a>[/fd][lz]по небу ангелы летят, в канаве дьяволы ползут, и те, и эти говорят: "ты нам не враг, ты нам не друг". ни там, ни тут.[/lz]

+1

3

[icon]https://i.imgur.com/TLJvwOB.png[/icon][nick]Григорий Волжский[/nick][lz]отпуская птицу на волю<br>мёртвому — вечность, живому — горе[/lz][fd]<a href="http://simpledimple.rusff.me/">tale of bygone years au</a>[/fd]

– Лучше вам к ней больше не приходить.

Волжский какое-то время молчит, словно обдумывает сказанное. Смотрит в чужие водянистые глаза – тупые, безразличные, почти белые, такие же были у одной из шлюх, когда он её душил, когда-то, давным-давно, – и слышит прокатывающийся по коридору крик.

– Это вы виноваты.
Голос у Волжского звучит хрипло и сухо, как старая пересушенная бумага.

– Мне жаль, – говорят ему, равнодушно водя белёсым взглядом по лицу, – но её состояние в последнее время и так нестабильно. Это случилось бы когда угодно, даже без вашего участия. Но лучше вам к ней какое-то время не приходить. Мы знаем, как обращаться с такими случаями, и не надо на меня так смотреть, я...
– Ей не становится лучше. – Волжский в пустом коридоре больницы выглядит неуместно, да и нет на свете того места, где он смотрелся бы, «как свой»: весь в чёрном, высокий, немногословный, до ужаса мрачный. От его одежды и волос пахнет крепким, но дешёвым табаком и кофе, лицо у него бледное и худое, как будто бы он вечно голодает, и очень внимательный, хищный взгляд. Голоса он никогда не повышает и вообще говорит как будто чуть заторможенно, словно не научен думать и реагировать на внешние раздражители быстрее – и это иллюзия. Опасная иллюзия. Кому-то в городе она стоила жизни.

Врач напротив него не отводит взгляд, потому что, по-волчьи чует Григорий, он такой же, как я. Или почти такой же.

– Не становится, – кивает ему врач, – и уже не станет.

***

У этой глаза – зелёные. В жёлтом фонарном свете они кажутся нездоровыми, мутными; через секунду Волжский понимает – мутные они от слёз.

Эта, заговаривая, едва шевелит губами, и потому её голос звучит очень тихо, натужно, вымученно:
– Что тебе от меня нужно?..

Они оба – в подвале; она сидит, подобрав под себя ноги, под тяжёлой бетонной плитой, сквозь которую еле просачивается воздух; Волжский склоняется над ней, и в этот момент можно было заметить в его взгляде ухмылку, если приглядеться как следует. От единственного фонаря свет здесь грязный, его не хватает, чтобы осветить все углы, и он едва попадает Волжскому на лицо. В полумраке, под капюшоном, кажется, что вместо лица у него – голый череп.

– Ты так и не поняла, да? – Он улыбается: тепло, заботливо, участливо. – Тогда посиди ещё немного. Я приду в следующий раз – и захочу услышать от тебя правильный ответ.

По поверхности прокатывается крик; Волжский, заглушая его бетонной плитой, даже не морщится.

Здесь крики никто никогда не слышит.

***

Каждый день Волгоград один и тот же: серый, беспросветный, колкий. Живя здесь, по-новому начинаешь понимать слово «смерть», а если заехать ещё дальше, то видишь собственными глазами – умереть можно, ещё оставаясь живым. Волжский стоит у замеревшего, гулко дышащего поезда, развернув от себя табличку с именем и фамилией; сегодня холодно, изо рта выходят клубы пара.

Первое, что он видит, без всякого выражения окидывая подошедшего к нему человека, внимательно, с ног до головы: не по сезону тонкое пальто, молодое, почти юное лицо, рост ниже него. Последнее, впрочем, несущественно – все в этом городе значительно ниже него.

– Я, – сухо отвечает Волжский, отводя табличку в сторону, коротко пожимает прохладную ладонь. На замечание кривит рот в подобии улыбки. – Не силён в вашей московской моде, что поделать.

Молча они проходят сквозь главный зал к выходу. Туда, куда указывает Вильгельм, он не смотрит – ему не нужно видеть Родину-Мать, чтобы знать, где она.

Зачем-то Волжский отвечает:
– Там, где я жил когда-то – нет. Пока не посмотришь в окно.

Он подходит ближе к машине, бросает табличку на заднее сидение, хлопает дверцей. Перед тем, как сесть за руль, кивает в сторону: мол, садись.

В салоне теплее ненамного; пахнет старой тканью и утренним крепким морозом. Когда Вильгельм садится рядом, явно чувствуя себя не слишком уютно – то ли от холода, то ли от присутствия Волжского рядом, – тот снова смотрит на него в упор, молча, как будто оценивая. Или так, как обычно смотрят на вскрытый труп в морге.

Звякнула связка ключей.

– А тебя реально, что ли, Вильгельмом зовут?

Отредактировано Volgograd (2022-07-31 11:29)

+1

4

У Волжского — черная, грязная по бокам, "Тойота", наверняка российской сборки, такая легко теряется в общем потоке и не запоминается (Вильгельм, кроме словесного описания Григория Волжского, сверяет еще госномер машины и марку, из природной осторожности — такую пытаются привить детям, заучить как "Отче Наш", что нельзя говорить с незнакомцами, заходить с ними в подъезд и — особенно с мужчинами — в один лифт, всегда предупреждают о мужчинах, статистика однозначна и жестка). Неприметная немаркая куртка, темным потоком двигаются люди на тротуарах, ныряя в подземные переходы и заталкивая себя в подходящие на остановку автобусы — колеса месят соль, воду и грязь, в который превратился в снег, — мимо проезжает такой, окна запотели изнутри, нутро черное. Отличительная черта всех провинциальных городов — не выделяться, быть такими, как все, не лучше и не хуже, желанный для всех "среднячок", если не такой, как все, ты опасен (на Вильгельма косятся, Григорий для всех свой).

Какие-то вещи Вильгельм отмечает машинально — как облупленный лак на руках проводницы, штрих к портрету бедной неухоженности, зато красный,  значит, еще надеется на вахтовика, женатого механика или таксиста, в хороший месяц зарабатывающего двадцать тысяч, — у Волжского идеально начищенные ботинки, простая аккуратная чистота в машине, без химического запаха дешевых "елочек", слабо пахнет сигаретами, но не застарело, не неприятно, "Наше Радио", старый автомобильный атлас убран в карман на дверце, ничего лишнего, никаких чужих вещей, грязных тряпок, женских заколок для волос. Мельком поднимает и опускает козырек — на фотографии девушка улыбается, на фоне что-то светлое, засвеченное, похожее на пшеничные поля. Вильгельм вежливо смотрит в сторону.

— А мы с Вами на "ты" переходили? — неприязненно, вопросом на вопрос, он отвечает сейчас не только Волжскому, но и всем другим, спрашивающим одно и тоже раз за разом; как уходящий в тоннель поезд, звенит и затихает в ушах детский надрывный, до истерики, смех, вызванный очередной смешной шуткой над его именем. Но и прямому ровному взгляду Григория, который сверлил Твангсте висок. Рассматривает его, оценивает. — Или вежливость — это тоже московская мода?

Замирает неприятная, тяжелая тишина. Диджей на "Нашем радио" пытается разрядить обстановку какой-то пустой шуткой. Вильгельм сразу понимает, что перегнул, слишком резко — будут пытаться задеть, всегда учил его отец, просто не обращай внимания, не опускайся до их уровня, будь выше. Он вспоминает, как в доме дедушки русские кидали ему в окна камни, крича оскорбления. "Убирайся из нашего города, немецкая свинья!" — город был их только второй год, трофейный, как танки, пулеметы, "Люгеры" и рыцарские наградные кресты.

Волжский поворачивает ключ в замке зажигания.

— Прости. — говорит Вильгельм, трет переносицу, с силой — глазные яблоки под синеватыми веками. — Почти не спал последние пару дней. Да, правда. В честь прадеда. Он родился и вырос в Кенихсберге и после войны отказался оттуда уезжать, даже взятку дал кому-то, чтобы его из списков на депортацию убрали, город помогал восстанавливать. Женился на русской.

Они покупают кофе на заправке, он в бумажных стаканчиках и обжигает пальцы, на вкус настолько неприятный и горький, что Вильгельма передергивает, но в голове становится чуть яснее. Федеральная дорога Р-22 ушла куда-то в бок, до города вела своя, двухполосная, пустая, в рытвинах и ямах, которые Волжский уверенно и привычно — видно, что они здесь уже не первый год, — объезжал, снизив скорость. По двум сторонам от дороги стоял сухой и мертвый лес, который, казалось, ни по какой весне не оживет. Встречались и редкие автобусные остановки, представляющие собой голые металлические конструкции или просто поднятые над землей плиты, на которых стояли, явно замерзшие, люди. Деревень не было, быстро мелькнули где-то в стороне несколько безымянных домов, сбитых в тесную кучу, один из которых сгорел, окна у него провалились, как и глаза, крыша была похожа на вдавленный череп. Навстречу им не попадалось ни одной машины, ни одного поворота в сторону, почти отвесного съезда вниз, однообразный, сливающийся в одно пейзаж, лес, который не боялся костров, пластикового мусора и людей, потому что здесь не было никого.

Вильгельм думает о том, как по весне, когда начинает таять снег, начинают находить "подснежники". Тела в таком состоянии, что их тяжело опознать. Летом грибники вместе с белыми и подберезовиками начинают собирать кости. Пробиваются по базе, сравниваются со списками пропавших, на которых подают заявление родственники. Но чаще всего по таким вот волгоградским лесам и лежат закопанные заживо еще в девяностых бизнесмены, хорошие девочки, которым не повезло с мужьями, случайные жертвы, владельцы квартир, успевшие написать дарственные на нужных людей. Русское кладбище. (Вильгельм почему-то знает, что Григорий думает о том же сейчас)

Нужно было возвращаться к работе. Он достает из сумки папку с материалами, неудобно раскладывая перед собой. В Москве предупредили, что местные будут чинить только препятствия, тянуть и прятать улики и жертв по разрозненным делам. Не пропали без вести, а просто уехали, а что не звонят оставленным матерям, отцам, братьям, детям, так это сами разбирайтесь, не принятые заявления, растягивание резины, грубость дежурных и озлобленных обленившихся следаков: "поехала блядствовать в Москву, а нам еще искать". Нет тела — нет дела. Ищите сами по волгоградским лесам в канавах, оврагах и где земля кажется свежей, только вскопанной.

— Пятнадцать женщин за последний год в вашем районе, это только те, чьи родственники подали заявление, старшей — тридцать девять, младшей восемнадцать. В прошлом году только трое? Двое нашлись, одна потом прошла по делу об ограблении пенсионерки в Волгограде. Остальные года... — Вильгельм листает записи. — Цифра в пределах условной нормы по регионам. Вы — сбивается, исправляет сам себя. — Ты уже работал в 2002? В сентябре двухтысячного у вас целый могильник обнаружили, семь тел, еще восемь эпизодов так и не доказали, все женщины, того же возраста, не дети и не старухи... Ты был с ним знаком? С этим Орловым?

Бывшим следователем, отбывающим пожизненное в соль-илецком "Черном Дельфине", названным в расследовании "ночным маньяком".

[nick]Вильгельм Твангсте[/nick][status]чужой[/status][icon]https://i.imgur.com/9D63Rhz.png[/icon][fd]<a href="http://simpledimple.rusff.me/">TALE OF BYGONE YEARS AU</a>[/fd][lz]по небу ангелы летят, в канаве дьяволы ползут, и те, и эти говорят: "ты нам не враг, ты нам не друг". ни там, ни тут.[/lz]

+1

5

[icon]https://i.imgur.com/TLJvwOB.png[/icon][nick]Григорий Волжский[/nick][lz]отпуская птицу на волю<br>мёртвому — вечность, живому — горе[/lz][fd]<a href="http://simpledimple.rusff.me/">tale of bygone years au</a>[/fd]

Волжский не отводит взгляда.

После ответа Вильгельма он, может быть, смотрит даже ещё внимательнее, ещё пристальнее. Щурится. Есть что-то неприятное в его резком, мужественном, выточенном лице. Это «что-то» нельзя понять разумом, это чувствуется глубоко за его пределами, на уровне инстинктов, на уровне чего-то первобытного и архаичного; так древние люди боялись темноты, а потому научились разводить огонь. Это «что-то» мелькает во взгляде – как блик от заточенного ножа; тенью проступает в острых скулах, в выражении, жестах. Нечто тёмное, тяжёлое, опасное. Вот почему маньяки так легко теряются в толпе: современный человек, даже если чутьё говорит ему бежать, предпочитает слушать рациональную часть разума, а вся его так называемая рациональность доверху напичкана готовыми схемами, убеждениями, ответами на вопросы. Можно всегда всё списать на усталость, игру света, на «показалось». В лучшем случае. В худшем люди вовсе никогда не замечают соседствующего с ними зла. Не видят десятки мёртвых глаз: у своих родителей, друзей, коллег, супругов, любовников. Зло может улыбаться тебе в лицо, но ты не видишь его однозначного, характерного взгляда, который ни с чем не спутать, потому что приучен не замечать. Муж бьёт свою жену, родители срываются на детей, а дети, выросшие, крепко, до горячки выпив, режут всю семью на куски и потом не могут объяснить, зачем это сделали. Мужчины ненавидят женщин, женщины ненавидят мужчин.

Малое всего лишь повторяет большее.

Волжский думает: а этот парень не промах. Следом, тут же: может, тоже его убить? Обыденная такая мысль, можно даже сказать, случайная; надолго в голове она у него не задерживается, потому как убивает Волжский только женщин. Когда он поворачивает ключ в замке зажигания, то салон наполняется знакомым вязким звуком заведённого мотора; напряжения оно, как всегда и происходит в подобных случаях, не убавляет. Волжский ждёт, когда посланный из Москвы следователь заговорит первым. Услышав его «Прости», он отчего-то чувствует почти что разочарование.

– Интересно. – Выслушав чужую семейную историю, Волжский отвечает только одним этим коротким словом. По нему невозможно определить, злится ли он сейчас, а потом это уже не имеет никакого значения: Волжский смотрит только на дорогу.

Небо затянуто. Всё вокруг серое, однообразное, покосившееся, кое-где с облезлой краской – на местном пейзаже взгляд нигде подолгу не задерживается. Блестят на неровном асфальте лужи. Изо рта выходит облако пара. Позже, когда Григорий тянет из бумажного стаканчика кофе – никакого вкуса, одна вода и сплошная горечь – Вильгельм раскладывает перед собой папки с материалами. Волжский не обращает на них внимания, уверенно ведёт по дороге, сбавляя скорость в тех местах, где асфальт особенно неровный. Со стороны не кажется, будто у него это вызывает какие-то неудобства: по этим дорогам он ездил сотни и тысячи раз, знает, сколько ехать до какого-либо населённого пункта и, кажется, он не замечает ни того страшно обгоревшего дома с выбитыми, чёрными глазницами, ни голых металлических конструкций автобусных остановок. Кажется, что сам он – и есть этот город. Тучи на небе – синяки под глазами, покрытый трещинами и рытвинами асфальт – его шрамы на теле, от ножей, от пулевых ранений, все длинные металлические конструкции – его выпирающие ключицы.

Он хорошо этому научился: заметать следы. Скрывать, при необходимости, зло. Мелькает иногда что-то неприятное, что-то тёмное, тяжёлое и опасное в его взгляде, в его лице, в его движениях – но все люди на этом свете бывают неприятными. Проживи в этом городе пять, десять лет, проживи всю жизнь – и потом не заметишь разницы, потом и сам станешь таким же. Волжский здесь «свой», его узнают так же, как волки в стае узнают своих же по запаху – у всех здесь мёртвые глаза, у каждого за стенкой живёт своё зло, и русский человек таков, что ко всему очень быстро привыкает. Бог терпел и нам велел. Плохо здесь, говоришь? Ничего, привыкнешь.

Волжский смотрит на дорогу и ничем себя не выдаёт.

– Да, был, – ровно отвечает он на последний вопрос Твангсте. Затем, немного подумав: – Мы работали вместе какое-то время.

Много раз Волжский задавал себе вопрос, жалел ли он когда-нибудь о том, что так всё сложилось с Орловым. И каждый раз не мог сам же себе ответить на него однозначно. Просто кого-то надо было положить на этот невидимый алтарь. На месте Орлова мог оказаться кто угодно. К тому же – думал Волжский, как будто это имело какое-то значение, – он был не самым хорошим человеком.

– Знаешь, как это иногда случается, – неожиданно начинает он, тем беспечным голосом, какой бывает, когда вспоминаешь далёкое прошлое, – работаешь с человеком в одном отделе, узнаёшь его вроде бы хорошо. А потом понимаешь, что на самом деле ты его никогда не знал.

Он бросает взгляд в сторону Вильгельма. Со стороны Григорий мало похож на человека, склонного вдруг делиться чем-то личным с кем-то едва знакомым, и смотрит на этот раз как будто сквозь.

– Да, я уже был здесь в 2002. – Мерно тикает поворотник машины. – Орлов сам вёл дела с теми трупами в то время. Нынешние – на мне. Практически гарантированный висяк. Никаких отпечатков, никаких следов. – Григорий резко меняет тему. – В отделе на тебя хотят посмотреть.

Они останавливаются. Местный участок ничем не выделяется посреди одной сплошной, серой картины. Ступеньки у входа потрескались, одна посередине странно прогнулась. Кто-то рядом с машинами курит; заметив подъехавшего Волжского, стучит коротко в окно водительского места.

– Из Москвы? – Мужчина обращается к Волжскому, бесцеремонно указывая в сторону Вильгельма сигаретой.
– Из Москвы.

Волжский заглушает мотор, смотрит опять на того, кого ему определили в напарники.
– У нас тут в городе всё непросто, – замечает он. – Не жди, что к тебе здесь проявят радушие.

Впрочем, как что-то подсказывает ему, но чего он вслух не говорит, тебе не привыкать.

– Тебе, кстати, есть, где остановиться?

+1

6

Калининград в войну был полностью разрушен, все, что отстроено после Советами — новодел (временные трехэтажные "кировки" до сих пор стоят даже в центре, пятиэтажные "хрущевки" скрывают в себе стариков, семьи, трагичные истории, пустые бутылки из-под водки, использованные шприцы) по меркам прусского Кенихсберга, простоявшего семь столетий, пока не прелетели, низко, как птицы к дождю, самолеты с бомбами в своих полых животах. Нет никакой истории, идешь по убогой набережной Преголи, которая медленно сползает в грязную реку, встречаешь бывших одноклассников, рано постаревших, бывших одноклассниц, раздавшихся в боках, получаешь информацию, о которой не просил, о том, кто уехал, кто спился, кто умер, кто в Москве, а кто вырвался — мечта для каждого — в благополучную Европу, работать мойщиками на мойках или нянями для французких детей. Отрезанный от остальной России другой русофобной — согласно официальным государственным каналам — страной, Калининград всем кажется янтарным, совсем другим, но здесь все тоже самое, что в Волгограде или Томске, все друг друга знают, заглядывают в окна, перемывают кости, плюют в спину и пытаются занять денег до зарплаты, понадеясь, что дающий и не вспомнит.

То, что происходит в Октябринске, происходит везде. Вильгельм спускается в московское метро в час пик, видит пустые, серые и тупые лица со взглядами, устремленными в никуда, зрачками черными, как туннели. Неблагополучие заставляет взяться за нож, пистолет, бейсбольную биту, не так давно закончилось целое десятилетие беззакония, которое закончилось сытыми двухтысячными, а бывшие бандиты пересели в кожаные кресла и стали просить звать себя по имени-отчеству. Бытовухи много. Кто-то кого-то ударил, кто-то кого-то обварил в кипятке, мать выбросила из окна своего малолетнего сына, а потом скинулась сама, отец семейства решил покончить с собой и взорвал газом еще половину подъезда в московской девятиэтажке. Какая-то безнадежная неизбежность получается: ты родился, жил, умер, часто там же, где и родился, просто сделал круг почета по детским садам, школам и месту работы, но не выехал никуда дальше. Почему Волжский не уезжает? Мог бы выбраться из мелкого областного города хотя бы в Волгоград. Или Григорий так же, как и Вильгельм, знает, уезжай не уезжай, в Калининград или Петропавловск-Камчатский, все будет одинаково, даже вид из окна не изменится — на разрытые клумбы, открытые мусорки, припаркованные машины.

Можно даже не доезжать до Октябринска, Вильгельм может и так рассказать все про этот город. Есть длинная, парадно-главная улица Ленина, пара особняков, оставшихся с времен, когда Волгоград был Царицыным, черно-медные статуи, которые не разобрать, набережная у грязной реки, парк с трескучими и опасными аттракционами, среди которых американские горки, "Вихрь" на цепях и "Солнышко" для детей, музей городской истории, где никогда никого нет, кинотеатр с бледным экраном с советским именем "Спутник" или "Сатурн" или "Миг", а больше всех получают менты. В Октябринске живут такие же озлобленные и потерянные люди, которые никому не верят, кроме телевизора, так же, как в Калининграде или Хабаровске.

Но не каждый из них будет убивать. Волжский ведет машину очень плавно, явно зная каждую яму и кочку, похожие на дорожном полотне на выбитые зубы — это вновь вгоняет в сонное оцепенение. Все-таки нужно было поспать. Однажды он не спал четыре дня, когда искал отца в острой фазе, под конец четвертого он начал видеть звуки, а когда лег — понял, что спать и не хочет. Вильгельм закрывает глаза, ворохом лежат на его коленях открытые папки с фотографиями и распечатанными листами, он не спит, просто так легче думать.

В России люди живут, полные злобы, умирают от рака, который живет на ней, от болезней, от инфарктов, от табачной нищей старости, но для того, чтобы убить, нужна либо ярость, либо холодный расчет. Твангсте видел архивные материалы дела по Орлову, мог сравнить их с новыми — еще не трупами, но уже пропажами. Он думает о том, пока серая дорога раскидывается вперед, как в русской сказке (Вильгельму больше нравятся немецкие, братьев Гримм, только настоящие, с отрезанными пятками и отрубленными частями тела), что в этих исчезновениях нет эмоций — только расчет, и в том, что никого не нашли еще всплывшим трупом, звучит какая-то справедливость. Он наказал их. Они наказаны. Женщины, которые хотели чего-то большего, уже не зеленые молоденькие школьницы с наивными печтами, еще не разочаровавшиеся и навсегда осевшие на своем месте старухи. В деле только домашние фотографии, архивных официальных не найти, с них улыбаются, на них хохочут, кокетливо выставляют вперед острые колени, изгибают тела в платьях на новогодних праздниках, сидят с бокалами шампанского в ресторанах. Все — объективно красивые.

Если Орлов сидит в "Дельфине", он не мог повторить серию. Значит, в Октябринске появился подражатель. Кто-то, кто знает, как все было, пусть даже из газет и репортажей, записанных на старые кассеты, кто угодно, услышавший, что можно, что надо, что нужно наказывать таких, как они, или что они себе позволяют? Вильгельм открывает глаза, прерывая цепочку внутренних рассуждений. Радио перестало говорить, теперь просто молчало. На двадцать километров ни одной заправки, ни одной камеры наблюдения, ни одного поста ГИБДД, только остановки, на которые, казалось, никогда не придут автобусы. "Гарантированный висяк" емко резюмирует Волжский, Вильгельм ждет, что он добавит, что даже тел нет, только заявления об исчезновениях от матерей, но девочки уже взрослые.

Каждый раз, когда от рук Химковского маньяка погибала очередная девушка, находилось, за что ее ненавидеть — в конце концов, всегда она сама оказывалась виноватой, что ее задушили и насиловали уже мертвую несколько часов.

Вильгельм молчит.

Они вьезжают в город, который выглядит так, как Твангсте и думал — серый Калининград в миниатюре, или провинциальная грязная Пермь одним своим районом, или нищий Саранск, обозленный и криминальный, или пустой Норильск с черным снегом летом. Люди здесь живут. В окнах домов горят экраны телевизоров, замерзает вывешенное на балконах белье. Бегают бездомные собаки вблизи дороги.

Волжский предупреждает его, что у них тут все непросто. Вильгельм выдыхает:

— Так же, как и везде. — методично аккуратно собирает дела, выходит из машины. Тыкающий в него сигаретой мужчина застыл скорбной фигурой на крыльце, торопливо затягивался так, что в толстых щеках появлялись белые провалы. Твангсте уже чувствует раздражение, нескрываемое, глубокое презрение собаки, которую пнул хозяйский сапог. Здесь, на местах, они власть, пока из Москвы не приезжает кто-то, чтобы навести свои порядки, а им остается только прыгать на задних лапках и молиться, чтобы быстрее уехал. На вопрос, где он остановится, Твангсте отвечает неразборчиво про местную гостиницу.

— Пятнадцать заявлений. — говорит Вильгельм, начальник следственного управления по Волгоградской области смотрит на него пустыми глазами мертвой рыбы. На дне зрачка ничего, кроме раздражения, которое, к его чести, не отражается на лице. Между ними стол и целая пропасть. — Пятнадцать девушек пропало тут в Октябринске и еще в несколько ближайших городах, вы говорите, они уехали, и никто из них не связался со своими семьями? Ни одного сообщения, письма, смс?

"Вильгельм Эрнестович" кажется, от одного имени у него заболели все зубы, с таким натяжением оно было произнесено, "У нас ни одного тела. Нет никаких оснований полагать, что снова началась серия. Гриша лично все проверил. Передайте в Москву, что это просто истерия"

Твангсте поворачивает голову к молчащему, приклеенному к стене Волжскому.

— В машине вы сказали, что это висяк. Ни отпечатков, ни следов. Значит, вы все же кого-то нашли. Кого-то, кого нет в моем списке. Шестнадцатую?

Он слышит, как скрипнули у начальника следственного управления Фролова зубы.

[nick]Вильгельм Твангсте[/nick][status]чужой[/status][icon]https://i.imgur.com/9D63Rhz.png[/icon][fd]<a href="http://simpledimple.rusff.me/">TALE OF BYGONE YEARS AU</a>[/fd][lz]по небу ангелы летят, в канаве дьяволы ползут, и те, и эти говорят: "ты нам не враг, ты нам не друг". ни там, ни тут.[/lz]

+1


Вы здесь » horny jail crossover » альтернатива » хороший человек


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно