horny jail crossover

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » horny jail crossover » фандомные эпизоды » заря


заря

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

— елена белова и николай крыленко
https://i.imgur.com/P4Ugbti.png тренировочная база департамента икс, пионерлагерь "заря", ссср 1991

https://i.imgur.com/KRsqjrj.png
Как бы наглотаться свежести забредшей душе ее;
Бурлящий поток ломает стержень.

[status]скоро рассвет[/status][icon]https://i.imgur.com/UN1BeAX.png[/icon][lz]милая, навигация на скалы. кроме боли в этом море нет того, что ты искала[/lz]

Отредактировано Yelena Belova (2022-08-15 22:55)

+1

2

[nick]Николай Крыленко[/nick][status]рожденный в ссср[/status][icon]https://i.imgur.com/3jRTDZ9.png[/icon][lz]лесник, смеха ради, ругал командира, листовки валялись в лесу, девица шла, пела песни игриво, десантник поймал её за косу
[/lz]

Пересадка в Красноярске занимает сорок минут, есть время, чтобы выпить безвкусный кофе и съесть пару бутербродов. Время, чтобы свыкнуться с мыслью, смириться, загнать невысказанные слова себе же в глотку, подавиться ими, скорчившись от намеренно вызванного удушья.

Он пристально смотрит на генерала, сминает в кулаке бланк приказа: то есть все?

Генерал добродушно стучит его по плечу: «Да не кипишуй ты, Коль, время такое, ты давай в это дело не лезь, дров наломаешь, все решено и без тебя все сделают» - он делает паузу, пожевав губами, - «И без твоих. Информация строго секретная. Хоть одного из Гвардии в Москве увидим, хоть на подступах, хоть в Химках – все под трибунал пойдете. Так что и думать забудь. И то, о чем я тебе сказал, забудь. На вот в командировку слетай, стратегически важное военное задание, подготовка новых кадров»

Для какой страны – слова-предатели цепляются за зубные пломбы, остаются во рту недоеденной манной кашей с комочками. Николай скрипит зубами: «Служу Советскому Союзу! Или нет уже?»
Генерал мрачно рявкает: «Вот и служи! Тебе, блять, какая разница? Все, вон пошел, с глаз моих»
Николай отдает честь и разворачивается: «Есть!»

В Красноярске его встречают на взлетной полосе, молодой капитан передает пакет документов – вот и попили кофе. Ветер сбивает с ног, они спешат укрыться за стеклянными дверьми терминала, капитан предупредительно открывает дверь с надписью «Служебный вход». На столе кофе, бутерброды, печенье, конфеты, в кресле полковник Стальенко, от чего угощение приобретает вид декоративный или игрушечный: кофе из воды напополам с речным песком, конфеты – завернутая в блестящую фольгу галька, бутерброды из пластилина. Николай смотрит на ручные часы – подарок Ланьи в честь очередного звания - понимая, что борт из Красноярска в Краснодар ни за что не улетит без пассажира бизнес-класса полковника советской армии Крыленко Николая Сергеевича. А потому можно расслабиться, пойти вон, с глаз долой, какая тебе, блять, разница, дали приказ, выполняй и рожу не криви.

Он садится в кресло, открывая папку, листает медленно, на каждом личном деле останавливается, читает имена, личные данные, вглядывается в черно-белые фотографии с отрезанным уголком. В голове бьется до крика: да кому нужны теперь эти ваши бабы? Только ноги раздвигать и отсасывать кому прикажут. Войска элитные, какая, сука, элита – такие и войска.

Крик бьется, агонизирует, распяливает рот – и умирает в зародыше. У Стальенко взгляд старого чекиста, этот далеко пойдет, еще поднимется на грязно-бурой волне грядущего, своего не упустит. А, может, тоже уже в курсе, и смотрит на Николая придирчиво подозрительно, ждет реакции: «Ну что скажешь, полковник? По душе задание? Куй железо пока горячо»

В поговорках слышатся пошлые намеки, Николай не подает виду, запоминая, ища скрытый смысл: намеки ли? показалось? Способности к угадыванию чужих мыслей возрастают вместе с очередным присвоенным званием. Генерал видел его насквозь, а вот Стальенко буровит глазами, словно стальной щуп втыкает, стараясь добраться до сердцевины.

Девки как девки. Красивые – ну так под то и набирали, сейчас таких красивых вдоль каждой обочины стоят, плечевые, на все готовые. По показателям – не особенно впечатляет, можно пару-тройку выделить, остальные расход. Он закрывает папку, берет уже остывший кофе, делает глоток – ну и гадость, Ланья в сто раз лучше варит – и улыбается: «Интересно девки пляшут, если снизу посмотреть. Задача понятна – прогнать по полю, муштра, выкладка, стрельбище, тест итоговый. Зарница» - «В зарницу играть там инструкторов хватает, полковник. Тут надо глубже смотреть». – «На кого-то обратить особенное внимание?» - «Есть там одна, протеже Старковского. Присмотрись. Время сейчас такое».

В самолете в голове долго крутится: время сейчас такое. Командировка воспринимается как ссылка. Подальше от Москвы. И от трибунала.

Старый пионер-лагерь наскоро переоборудован под базу. Николай кривится и сплевывает: внутри такая же разруха и грязь, зато колючую проволоку натянули и КПП поставили, уроды. На завтрак, наверняка, недоваренная перловка, на обед щи, хоть хер полощи, на ужин макароны с тушенкой. И компот обязательный из сухофруктов, воняющих нафталином.

В его кабинете раньше, явно, была комната пионервожатых или что-то вроде того: в ящике стола он находит горн, вертит его в руках и думает отправить Ланье бандеролью. Тут же хмурится и отдает приказ дежурному вымыть кабинет до блеска, языком вылизать, чтоб ни пылинки.

Несколько дней он смотрит на подготовку девушек, замечает взгляды из-под полуопущенных ресниц, закусанные губы на построении, чуть сбивающееся дыхание, когда он встает рядом с кем-то из воспитанниц, отрабатывающих стрельбу стоя. Сводки ложатся к нему на стол каждый вечер. Стальенко не обманул, у этой Беловой есть потенциал. Присмотреться, говоришь, время такое.

Через дежурного он вызывает ее к себе, встает из-за стола, когда она заходит в кабинет, вытянувшись по струнке, бодро отрапортовав «рядовая Белова по вашему приказанию…», смотрит на светлые волосы, заплетенные в косички, стройную спортивную фигуру – сам видел, как отрабатывала на снарядах – прямой упрямый взгляд. Лучшая на курсе, говоришь. Что ж, можно и присмотреться.

- Вольно, Белова!

Он садится обратно, делая вид, что читает принесенную сводку – смысла в этом нет, уже два раза перечитывал, придраться не к чему.

- Мне не нравятся твои показатели, Белова. Низковато для тебя. Не дорабатываешь. Плохо стараешься? Халтуришь?

+1

3

Кто-то высказывает робкую надежду, что, может, их в Москву везут. Лена зло за это хватается, на смех поднимает, остальных тоже заставляет смеяться, как все вместе в "темной" набрасываются на одну за донос Директрисе или жалобу: конечно, в Москву, по Красной площади будут водить шеренгой, а потом в ГУМ за пломбиром и кремом-брюле в хрупком вафельном рожке, который рассыпается в пальцах, а вечером президент Горбачев придет к ним в гостиницу "Украина", выдаст каждой отдельный номер со своей собственной ванной (не на этаже, куда нужно стоять очередь), и к каждой зайдет, чтобы в лобик поцеловать перед сном, оставить на подушке сахарного петушка и медаль "За заслуги перед Отечеством". Переругиваются через кровати до тех пор, пока дежурный не заглянет и не сделает замечание, тогда лежат молча, положив руки поверх одеяла, ступни упираются в железную спинку, давно уже переросли и кровати эти, и программу тренировок, и Красную Комнату, до выпуска не так много дней остается, кто-то считает старательно так, словно надеется, что после будет лучше.

Собирают их быстро, складывают, как вечные командировочные - свои чемоданы, пакуют и младших по автобусам с надписью "дети", коричневые шторы закрывают мутные окна, в щели все-таки засовывают носы, выглядывают испуганными белыми пятнами, дисциплины никакой, гомонят и держатся за руки, Красная Комната еще не ударила указкой и еще не научила, что человек человеку волк, что дружбу здесь пропускают через мясорубку, что половина из них не дотянет до выпуска, набирают с запасом теперь, чтобы отсеивать безжалостно, домашние девочки быстро разучиваются плакать. "Мелочь-то зачем брать" недовольно говорит подошедшая Марина, от кончиков пепельных волос пахнет сигаретами и кожей с голенищ сапог лейтенанта, которые она вылизывает языком за пачку "Мальборо". Старковский предлагает Лене закурить, она вежливо говорит: "Спасибо, не надо". Сначала он носит для нее подарки, косметику импортную, чулки, заколки, зефир в шоколаде, перестает, когда она от всего отказывается.

Он звучит обиженно, когда делает ей замечание красной ручкой в несуществующем дневнике: "Мне просто хотелось сделать тебе приятное". Ничего не надо, моя Родина шьет на меня гимнастерки, белые майки и хлопковые трусы, обувная промышленность делает уродливые парусиновые тапочки, которые натирают водянистые мозоли, они лопаются, тепло и влажно, кормит из эмалированных тазов и ведер с красными номерами инвентаризации. "Не надо, Петр Васильевич" говорит она потом мягче. Старковский пытается пальцами распутать сложное крепкое плетение ее кос, но сдается, только затягивает петли туже - Белова заплетает их каждое утро старательно, чтобы в глаза на лезли, давно бы срезала покороче, но нельзя. Ее тело - собственность Советского Союза, нам нем тоже есть где-то инвентаризационный номер, написанный жирной уродливой красной краской.

Марина говорит с гордостью, что подслушала, когда они летят, Лена морщится и отворачивается от нее, в иллюминаторе рассматривая ненадежное хрупкое крыло. Целый борт только для них, рассажены по креслам, перетянуты ремнями, вместо бортпроводниц в красивой форме - вооруженные солдаты, собственность Советского Союза нужно охранять, совсем тихо хныкает новый курс, там всем в среднем по двенадцать, каждое хныканье потом отражается в ведомостях, будет передано кураторам и отработано, Белова не поворачивает головы, закрывает глаза, когда тяжелый ту берет по взлетной полосе разгон.

На месте их снова рассаживают по автобусам, южная духота влажно ложится тряпкой на лицо, разрешают переодеться в что-то полегче, они делают это под дулами автоматов, под колкими мелкими глазками конвоиров, КПП и колючая проволока, словно никуда и не уезжали. Девочки помладше с восторженными криками бегут разбирать свои новые постели, дергают вопросами кураторов про хрупкие деревянные домики с большими окнами, бросаются вверх-назад по широким каменным лестницам главного корпуса, абсолютно пустого, но подготовленного к их визиту. Красная Комната привозит с собой солдат, врачей, поваров, у каждого - высокий допуск и взгляд, как крошечная головка булавки.

Мозг, привыкший к одному распорядку, изменение считает отдыхом - словно их и правда взяли охапкой и вывезли в настоящий пионерлагерь. В свободное время они находили крошечные свидетельства свободной настоящей жизни уже уехавших отсюда детей - обертки конфет и пустые бутылки из-под газировки, вырезки из газет и журналов, коробки спичек с жуками внутри, миниатюрные бутылочки с лаком, пульки от пистолетов. Бежать по березовому лесу рядом легко, Лена впереди всех, ей дышат в затылок, наступают на пятки, след в след, не доберетесь, не догоните, она свое имя первым ищет по спискам - и неожиданно не находит.

Марина постоянно жалуется, что после операции плохо себя чувствует, но бежит после отбоя к своему лейтенанту. Охрана тоже словно глотнула вольного воздуха, в их комнатах играл Цой, резалась колбаса и хлеб из ближайшей деревни, зеленый хрусткий лук, за небольшую ласку они готовы были делиться - Белова злобно ест клейкий геркулес и живет на пустой гречке. Незадолго до того, как уволиться (по официальной версии - пойти на повышение, приказ шел от Москвы) Старковский занимался с ней одной - на тренировке она пропустила удар, а Петр Васильевич вместо того, чтобы продолжить, бросился целовать ее беспорядочно, пытаясь найти грань, где кожа, а где ткань, как распустить собранные волосы. Потом он стоял перед ней на коленях, липко касался усатым ртом ее бедер, бормоча что-то, а она бросила ему: "Замолчите. Я пытаюсь представить кого-то другого".

Сползает с неба выгоревший бело-синий день, где-то сейчас, против всех правил, достаются маленькие бутылки водки, играют в карты сначала на интерес, потом на раздевание, разделяются на пары, запираются в пустых домиках, бане и медпункте, чтобы вернуться неизменно раскрасневшимися, потными, уставшими, сытыми. Лена лежит поверх одеяла, сложив руки, закинув голову вниз с кровати, чтобы кровь шумела в ушах, Марина, прежде чем выбраться в окно, спрашивает, что произошло.

"Наверное" говорит ей Марина, балансируя на подоконнике, "Это полковник Крыленко".

"Кто?" прищуривается Лена, и Марина по-мужски присвистывает: "Ну ты, Белова, даешь, совсем уже?" Только никто не дает ей ответа, какое новый инструктор, присланный сюда Москвой, имеет отношение к результатам - Лена считает секунды, Лена считает баллы, Лена считает круги, подходы, количество упражнений, старательно запоминает, чтобы обнаружить цифру унизительно низкую, задохнуться от возмущения, почти почувствовать, как подступают к глазам злые слезы.

А теперь Крыленко вызывает ее к себе. Она встает, одевается, проверяет вслепую, аккуратно ли выглядят волосы, говорит скороговоркой, не расслабляется на "Вольно", только чуть расслабляет спину.

Она смотрит прямо перед собой. Объект глупого вожделения всех выпускниц стоял перед ней (в его присутствии они, надежда Красной Комнаты, хихикали, забывали дышать и выпячивали вперед грудь в простых майках), но, казалось, Белова так никогда и не посмотрела на него по-настоящему.

- Никак нет, полковник Крыленко. - она заставляет свой голос звучать ровно и четко. Седьмые, восьмые, десятые строчки это для нее унижение, она бы предпочла любое другое наказание. - Временный спад. Больше не повторится.

[status]скоро рассвет[/status][icon]https://i.imgur.com/UN1BeAX.png[/icon][lz]милая, навигация на скалы. кроме боли в этом море нет того, что ты искала[/lz]

+1

4

[nick]Николай Крыленко[/nick][status]рожденный в ссср[/status][icon]https://i.imgur.com/3jRTDZ9.png[/icon][lz]лесник, смеха ради, ругал командира, листовки валялись в лесу, девица шла, пела песни игриво, десантник поймал её за косу
[/lz]

В таком месте хорошо отдыхать детям: вставать под пионерскую зорьку, босиком бежать до умывальников, построение, зарядка, деление на отряды и звездочки, обязательный досуг, вечером костер с песнями под гитару, после отбоя страшные истории, пока вожатые не придут ругаться. Купаться в местной речке-переплюйке, здесь вам не Артек, берите, что дают – дети из холодного Омска, Тюмени и Кемерово не кочевряжутся, берут, радуются солнечным дням, жаре, каждодневным фруктам на столах, спелым абрикосам, черешне, пышным булкам с холодным кефиром на полдник.

Он впервые приехал в Краснодарский край уже капитаном и обалдел от ласкового солнца, лижущего руки и щеки, как послушная натренированная овчарка, преданно заглядывающая в глаза. Солнце заглядывает в глаза, вертит хвостом, ложится на спину, поджимая лапы – гладь. С веток свисают фрукты, которых он ни разу не видел, не яблоки и не груши, не сливы, которые привозили в закрытый сибирский городок еще зелеными, и они вызревали в лабораториях под правильно настроенными ультрафиолетовыми лампами. Еще в парниках выращивали бледную водянистую клубнику, которая, как на собственном опыте убедился Николай, ни в какое сравнение не шла с краснодарской, разве что названием. Они с Урсой три дня не слезали с высокой черешни, цеплялись за ветки, залезая повыше, чтобы дотянуться, набрать в горсть и запихнуть целиком в рот прямо там, не глядя, мытое, немытое, какая разница. Ночью Николай закрывал глаза и перед глазами стояли раскидистые ветви с ярко-зелеными листьями и гроздьями черных мясистых ягод, в рту было сладко и приторно, хотелось пить, и он вставал ночью, стараясь никого не будить, заставал на кухне Мишку с ковшом ледяной воды, тот тоже отпивался, как таракан. Они вполголоса ржали, а на следующий день снова лезли на это дерево – наесться черешни было невозможно.

На базе кормят отвратно, самый сезон, а ни фруктов, ни свежих овощей он не видел, очевидно, зав.складом считал, что ежедневное добавление в рацион салата из прошлогодней моркови и капусты вполне достаточен, а гречка полезна вообще просто так. Он мог бы приказать – и ему бы привезли из города, младшие офицеры мотались туда на старенькой ниве два раза в неделю, но он просто смотрел, как великая страна разваливается на его глазах, пожирает себя, как в людях не остается ничего, кроме желания хапнуть побольше, унести, подобрать под себя. Раньше бы за растрату государственных денег отправили в Воркуту, а сейчас никому нет дела – свое бы урвать, пока не пошла коса перемен выкашивать, вырывая с корнем, оставляя словно сорняки, сохнуть и подыхать.

Он поднимает голову на Елену, что так и стоит по стойке, ответ не Уставу это косяк, чему вас тут только учат, долбоебы. Стоит, грудь под гимнастеркой вперед выпятила, думаешь, это тебе в бою поможет. Дура.

- Товарищ полковник, - поправляет он спокойно, но с нажимом. – Временный спад? Месячные что ли?

Смотрит внимательно на реакцию, что ответит, покраснеет, глаза опустит, руки в кулаки сожмет, закусит губы или брызнет злыми слезами, смаргивая обиду. Он встает и подходит к ней ближе.

- Родина в вас вкладывает ресурсы, Белова. Кормит, одевает, учит, да видно все без толку, раз в вашей башке элементарное не удерживается. Тебе голова зачем? Есть в нее и хер лейтенантский сосать? – он знает все про вылазки старших девушек, про то, как бегают к инструкторам, готовые за сигареты или шоколадку ноги раздвинуть, словно не военные сами, вдовы черные, а зэчки обычные. Знает, что Елена в этом не замечена, но сейчас это неважно, она стоит перед ним и она за них за всех ответит. – Ты в программу пришла зачем, Белова? Отбор прошла, подписывала, клятву давала, будто пионерка – чтобы мне тут в глаза врать? Ты думаешь, если вас сюда привезли, так вам отдых обеспечили? Вы его заслужили – отдых-то? Сделали что-то для страны полезное? Научились, может, чему? Или устали очень? 

Рядом с ним Белова действительно как пионерка, галстука красного не хватает и значка, маленькая, хрупкая, как статуэтка фарфоровая. Но раз Стальенко сказал, что протеже, нет смысла ему не верить, давно уже Старковский эту пионерку распечатал. Да их и готовят для этого, а понадобится целка, так врачи придумают что-нибудь, зашьют или заплатку сделают, как в том анекдоте «может, я вам молнию вставлю». Он берет двумя пальцами ее косичку, накручивает на палец.

- За мной иди.

По крайней мере, старые спортивные залы переоборудовали лучше, чем медсанчасть. Николай снимает китель и рубашку, бросает на скамью, скидывает обувь, остается в майке и штанах, пролезает через канаты на ринг, делает приглашающий жест.

- Давай, демонстрируй. Считай, зачет.

Он ждет, пока она разденется, пока встанет в стойку, начнет нападать. Ставит блоки на все ее удары, уходит и уклоняется, даже не парируя, но не давая себя достать, с удовлетворением замечает, как она сосредотачивается, не дает прорваться злости или эмоциям, удары становятся четче, резче, правильнее. Сразу видно, что Старковский тренировал, его школа, хлесткая, не на силе работает, силы там с гулькин хер, на скорости, на точности. Он продолжает кружить, отступая к краям ограждения, парирует даже не в четверть силы, так, чтоб обидно было, а не больно, но она тут же собирается, закрывается, не подставляется больше. Умница девочка. Еще пара кругов, чтобы взвинтить темп, разогнать ее, чтобы бросалась на него разъяренной кошкой, чуть открыться – давай, пользуйся моментов, бей со всей силы – и выдать отдачу, отзеркаливая удар, в который она вложила все, что могла. Ее же собственная сила бьет по ней, отбрасывая на канаты, ударяя об них как куклу. Николай присвистывает: неплохо, совсем неплохо. Подходит ближе, нависая над ней.

- Вам плохо объяснили, видимо, для чего вы здесь. Для чего мы тратим время на подготовку таких, как вы. С чем вы можете столкнуться – и столкнетесь – в своей дальнейшей службе. Или объяснили хорошо, да только вы ушами хлопали, рот разинув.

Она держится за канаты, чтобы не сползти по ним вниз. Хорошо держится. Вспотела, на гимнастерке темные пятна, раскраснелась, ну хоть косы заплела правильно, туго, чтоб не мешали. Есть за что похвалить.

- Встать, Белова. В стойку. Еще раз.

+1

5

Если полковник Крыленко думает, что грубоватые, открытые, унизительные замечания про месячные и лейтенантские херы во рту способны вызвать хоть какую-то эмоцию, он, видно, даже не открывал программу подготовки Красной Комнаты. Не глотала бы слезы, не краснела бы воспаленным алым цветом, что советский флаг, не бросилась бы защищаться даже самая слабая из них, балерина из музыкальной шкатулки, из Тулы, в руках которой оружие окажется таким страшным анахронизмом, что хочется выйти на площади с призывами остановить войны. Можно было бы рассмеяться, но лицо Елены остается все таким же спокойным, беспристрастным, как на бумажной плотной карточке личного дела. Вместо нее смеется сломанная лодыжка, которая поставила крест на балетном классе (но которая не мешала ей выполнять безумные перевороты на бревне и птицей скакать легко на перекладине между прыжками и петлями), вырванный, уже успевший вырасти, ноготь, трещины в ребрах, удаленный наживую зуб, обожженная паяльной лампой кожа, когда они всем классом играли в плен - девочки же должны играть? в куклы, в домики, в наряды, в плюшевые игрушки, - рубцеватая ткань внутренних органов, удаленная матка с яичниками.

- Товарищ полковник, разрешите обратиться? - она тщательно убирает из голоса любую эмоцию, оставляет его звучать ровно, но будто бы чуть-чуть заискивающе, "товарищ полковник" выговаривает старательно, словно это был незнакомый ей язык, бьет ударением, демонстрирует, что исправилась, на ладони лежат вырванные зубы, похожие на мертвых морских медуз удаленные яичники, вылезающие клочьями волосы, упражнение можно закончить. - После гистерэктомии не идут месячные.

Белова смотрит в сумеречный квадрат окна за спиной Крыленко, к раннему вечеру, думает отвлеченно: "Тем, кто ложится спать, спокойного сна" (монотонный и потусторонний голос Цоя вгоняет ее в сон, она не знает, как можно под его музыку раздеваться и ложиться на кровать в прокуренной комнатке, под светом голой лампочки). Ждет даже немного скучающе, что он еще скажет. Инструкторы кричат на них, уходящих по колено в свежий новый снег, что они слабые, как девчонки. Мужики используют выражение "баба", когда хотят унизить друг друга - бьешь, как баба, бежишь, как баба, выглядишь, как баба. Женщиной в этой стране быть - что-то грязное и постыдное, словно завернутый в тряпье мертвый младенец, можно сколько угодно быть Людмилой Павлюченко и Зоей Космодемьянской, для большинства так и останешься бабой, "полевые" жены подвиги не совершали, только ноги раздвигали по землянкам и окопам, потом дома от них глаза в сторону отводили, стыдно было.

(В первом выпуске Красной Комнаты было двадцать восемь добровольцев. Двадцать восемь женщин - двадцать восемь баб, - которые подняли оружие убитых товарищей, встали в строй, Елена не знает их имен, они строго зассекречены, как и того, что с ними со всеми потом стало, но в минуты, когда от высокой температуры начинаешь бредить, когда от слабости не можешь встать с мата, она чувствует их присутствие, она придумывает им всем имена, Наташа Романова касается ее плеча и не требует, а просит подняться, и Елена встает, возвращается на исходную позицию, делает еще раз до тех пор, пока не получится - и еще пять раз для закрепления)

Остальные слова полковника, хоть и являются вопросами, ответов не требуют. Он подходит ближе, от него пахнет чистым телом и немного совсем - каким-нибудь дорогим кубинским табаком? Лена не может сказать точно, чем-то мужским и острым, от чего у девочек - даже перемолотых программой, - подкашиваются колени. Белова стоит ровно. Она может понять, почему все так голодно смотрят на него - не Алексей Шостаков, конечно, но привлекательный, плакатный, только борода его делает старше, - и почему бегают к лейтенантам, хотя те им даже не нравятся. "Хочется" говорит Марина, пока тульская балерина переплетает на лестнице ленты на пуантах, "Чего-то настоящего, чтобы не по приказу"

По приказу им не бежать в лоб вооруженным армиям. Елена идет, как приказано, как под конвоем, опустив руки, демонстрируя, что не сжимает в них оружие. Первые Черные Вдовы подняли винтовки, чтобы стрелять во врага. Черные Вдовы этого поколения расползутся по кабинетам, постелям, домам, будут бить точечно, эффективно, вступая в бой - побеждая. Черным Вдовам до конца (срока годности) службы терпеть подобных полковнику мужчин, мужчин грубых, любящих силу, любящих унижать, любящих власть, желающих наказать, Белова уверена, он ведет ее либо в медблок, передать в руки врачей (медицина - наказание), либо в зал для тренировок. Делают поворот, как выбор. Второе.

Петр Васильевич показывает им архивные фотографии и старые плакаты со схемами (бумага настолько тонкая стала, что рассыпается в пальцах), они изучают техники боя и способности, учатся находить слабые места. Слабые места есть у всех, особенно у тех, кто привык действовать только разбивающий лбы и стены силой, и никак иначе. Белова раздевается медленно - даже вспоминает мультик про Конька-Горбунка, Иван тянет время, не желая прыгать в чан с кипятком - заставляет себя ждать. В открытом бою ей не победить, она гибко проскальзывает сквозь канаты, прогибаясь в пояснице, уже зная это.

Ему просто хочется показать силу, продемонстрировать, что он прав ("Ты в программу зачем пришла?" - "Чтобы мама с папой в Киеве гордились, чтобы войны не было, чтобы Родина была спасена"), она просто держится, сколько может. В голове звенит, перед глазами плывут мутные грязные пятна, Елена дергает головой, как строптивая лошадь, выпрямляется, тыльной стороной ладони убирая испарину со лба. Ей не нравится, когда он возвышается над ней темной тенью.

Нужно выполнять приказы старшего по званию. Если говорят - встать, нужно встать, еще раз - значит еще раз, пока не решат, что достаточно, пока не придет на гербовой бумаге отмашка прекратить, пока не найдется кто-то выше, с орденами ярче, со званием посолиднее. Не для него - ему не важно, останешься на коленях, сдашься, скажешь "перестаньте" или встанешь, все равно будешь бабой, - для себя вставай.

Белова движением головы скидывает косы на спину, встает в стойку. Наверное в Киеве сейчас родители уже ложатся спать, темнеет быстро - спокойная ночь.

- Есть встать в стойку.

[status]скоро рассвет[/status][icon]https://i.imgur.com/UN1BeAX.png[/icon][lz]милая, навигация на скалы. кроме боли в этом море нет того, что ты искала[/lz]

Отредактировано Yelena Belova (2022-08-17 20:46)

+1

6

[nick]Николай Крыленко[/nick][status]рожденный в ссср[/status][icon]https://i.imgur.com/3jRTDZ9.png[/icon][lz]лесник, смеха ради, ругал командира, листовки валялись в лесу, девица шла, пела песни игриво, десантник поймал её за косу
[/lz]

«Это стандартная процедура», - Варвара Андроновна говорит, не отрываясь от проверки тетрадей, как будто не им, стоящим рядом у доски, на которой размашисто написано «Сочинение. Образ Родиона Раскольникова в романе Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание», а просто вещает в воздух включенным радиоприемником Смена, «Завтра утром на линейке после гимна вы отречетесь от своего отца»

Ланья вздрагивает и уже открывает рот, Николай крепко сжимает руку сестры, ледяные пальцы хрустят суставами, маленькая ладошка замирает в его руке. Он знает, что ей больно, два дня назад отец сделал ей двойную дозу инъекций, так и предупредил «Будет больно, терпи», Ланья металась по кровати всю ночь, кусала подушку, он сидел на краю ее постели в трусах и майке, гладил ее по спине, убирал со лба мокрые от холодного пота волосы. Он знает, что ее рука до сих пор отдает унылой ноющей болью, похожей на зубную, он сжимает ее сильнее, делая эту боль острой – Ланья закусывает губы и молчит.

«Дети врага народа не должны учиться в советской школе», - Варвара Андроновна наконец поворачивается к ним, смотрит в упор, буровит глазами, встает, словно рост придаст ей силы и авторитета – бесполезно, Николай давно ее перерос на голову, она все равно смотрит снизу, «Помните, как сделал Лоденко две недели назад. Быстро, четко, без лишних эмоциональных всплесков. Поняла меня, Крылова? И не бледней тут, не трагедия. Крылов, уведи ее, пусть умоется в туалете»

Они выходят из класса, Ланья спотыкается на лестнице, садится на ступеньку. Дети советского ученого, доктора химических наук Сергея Крылова. Дети врага народа.

Он вколол Ланье двойную дозу, Николай привычным жестом закатал рукав, отец покачал головой. «Мне придется ненадолго уехать», сказал он и притянул сына к себе за шею, у Николая перехватило дух от непривычной нежности всегда строго отца, «Смотри за Ланьей, не отпускай от себя. Женщины слабые, к тому же годятся только для одного. Я пытался, чтоб у Ланьи было не так, но… Ладно, иди к себе, уколов не будет, пока я не вернусь»

На следующий день за отцом приехал черный воронок, а вечером к ним пришли с обыском. Стандартная процедура. Одна из десятков, последующих за ней.

В распределителе в Новосибирске он отвечает за себя и сестру: «Крыловы Николай и Ланья, дети врага народа» - усатый мужчина в форме с погонами капитана смеется, будто он сказал остроумную шутку, что-то записывает в журнал, выдает казенную одежду, забирает у Ланьи цепочку с кулоном, подаренную отцом на пятнадцатилетие.

Отныне жизнь состоит из стандартных процедур.

Белова поднимается, встает в стойку, он кивает: нападай. В этот раз она падает быстрее, Николай тянет ее за косу, поднимая, чтоб видела – он недоволен, ты, Белова, не стараешься, и я даже слова тратить не хочу, чтоб до тебя дошло.

Стойка. Атака, стремительная, яростная, в последний момент уход с траектории его удара под ноги. Белова пластается по полу, словно растекаясь, чтобы собраться и ударить, извернуться, вложить в удар уже не силу (умница, быстро учишься), а обманным маневром заставить его отвечать. К несчастью для нее, он быстрее, и его нога прилетает ей в живот, заставляя подавиться воздухом, закашляться, откатиться в сторону и опереться на согнутые в локтях руки.

- Встать!

Поднимается, поднимает себя, словно собирая по частям, трясет головой, встает в стойку.

После шестого раза он решает, что на сегодня достаточно. На сегодня. Она ждет приказа, но он поднимает ее рывком, ставит на ноги. Ловит себя на том, что слегка переборщил, еще несколько таких рывком, и у нее позвоночник в трусы осыпется. Он отступает от нее на шаг.

- В душ дуй.

Общие душевые со скользким холодным полом, обмылками в склизких мыльницах, что на соплях держатся на стенах. Пока настроишь воду, успеешь получить и ожоги, и обморожение.

Когда она выходит в раздевалку, он ждет ее у двери. Осматривает на предмет видимых повреждений и приходит к выводу, что все они незначительны. Не настолько, чтобы отпускать ее. Урок не закончен.

Забавный контраст, когда он в одежде, а она стоит перед ним обнаженная, начиная замерзать. Он придирчиво смотрит, ловит любую эмоцию, что появится на красивом лице. Боишься? Стесняешься? Испытываешь неловкость? Отвращение?

- Временный спад, - медленно повторяет он ее слова, словно именно этот ответ был неправильным, именно за него она сейчас получает наказание, выглядит как будто он доебался до одной фразы. – Херово отработала, Лен. На троечку. С минусом.
Он подходит близко, ведет пальцем по ее щеке, не успевшей высохнуть.

- Продолжим, - он притягивает ее голову и целует, раздвигая языком губы, углубляя поцелуй, делая его долгим, чтобы ей хватило времени понять, чего от нее хотят, чтобы начала отвечать на его поцелуй, чтобы поддалась и расслабилась. Или ты думаешь, девочка, тебе будут что-то объяснять? Ждать, пока ты будешь готова? Пока сама захочешь? Выбирать для тебя тех, кто понравится, а не тех, кто нужен государственной машине, безжалостной, как Молох?

Отступив, он смотрит на ее припухшие губы оценивающе, словно решая, продолжить прямо здесь или в другом месте. Снимает с вешалки жесткое вафельное полотенце, протягивает ей. Его явно не хватит, чтобы укрыться целиком, но ему плевать. Она пойдет в его комнату на третьем этаже завернутой в полотенце или голой. Потому что он так хочет.

- Идем, - он забирает ее одежду и поворачивается к выходу. – Наше занятие не закончено. И тебя ждет следующий зачет. Лучше по дороге припоминай все, чему научили.

Стандартная процедура. Ни одного шанса для нее, чтобы ослушаться. Ни одного шанса, чтобы сдать зачет с первого раза.

+1

7

В детстве падаешь с разбегу, с размаху, квасишь белые коленки о жесткий асфальт, мама комкает вату в руках, наливает пачкающую все зеленку и начинает промакивать крупные, повиснувшие гроздями на ошметках кожи, капли. Сначала она дует, шумно набирая воздух в щеки, утешает быстрыми спокойными словами, обещает мороженое в хрустком рожке или билеты в кино, лишь бы не плакала, а потом начинает раздражаться, комья ваты вдавливать в розовую рану и говорить высоким чужим голосом: "Ну все, хватит, перестань, потерпи, как ты рожать собралась?". Неясно, что терпеть именно - горячую боль в разбитых коленках, которые зарастут карамельными крупными корочками, которые отдерешь ногтями, не удержишься, или неласковый тон матери, из-за которого чувствуешь себя горько, ужасно виноватой. Но терпеть - такой же навык, как гимнастические элементы, как вышивание или вязание спицами, этому тоже учишься, у кого-то получается лучше, у кого-то - хуже, терпи-терпи-терпи, скоро все закончится.

Старковский учит их, строго постукивая костяшками пальцев по столу: при равной подготовке побеждает боец с большим весом, они, конечно, думают, что они способны преодалевать сопротивления воздуха и нарушать любые законы физики, если партия прикажет или Родина попросит, но он перечеркивает их лихое детское самодовольство красной ручкой в дневнике, потом весь курс отправляют на линейку перед Директрисой, все смотрят вниз, на носки туфель, не поднимают глаз. Они лежат потом в своих постелях, лежат, сброшенные, раздавленные, ногой в живот, на полу спортивного зала, хватают ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, пока Старковский раздает незачеты и пересдачи. Хотите победить, говорит он, когда они готовы слушать, используйте все вокруг себя, в руках Вдовы любой предмет становится оружием, проводом от телефона можно удавить, кухонным ножом перерезать сухожилия, стены использовать для сложных элементов, вывернутых в позвонках шей, вытащенных из суставов плеч, бейте по слабым незащищенным местам - глаза, горло, пах, не думайте, что сорок килограмм веса, балерины, гимнастки, танцовщицы, раскидают здоровых мужиков, разойтись, а ты, Белова, останься, продолжим тренеровку.

В квадрате ринга нет ничего, что можно использовать. Противник на голову выше, в два раза тяжелее, подготовлен слишком хорошо, элита советской армии, человек-легенда с закрытым личным делом, где не осталось места без "совершенно секретно" и "зассекречено" без срока давности, даже если рухнет страна, бумаге гнить в архиве, пока не потуснеют чернила. Елена свою злость пропускает через дыхание, дышит раздраженно, свистяще, но пытается убрать это из лица, зная - может разъярить еще больше, и тогда товарищ полковник может ударить в полную силу. Что-то подсказывает Беловой, что в этом случае выпускаться ей придется только через год, если и вовсе не отправят к родителям обратно (яркой вспышкой, живое воображение, инвалидную коляску пытаются затащить на третий этаж "хрущевки", мир становится одним единственным окном на детскую площадку и серую скучную школу). Она двигается осторожно, чтобы наверняка, открывается, думая, что не ударит, герои Советского Союза женщин и детей не бьют (только когда напьются горькой водкой, но соседи ничего не скажут никому), а Николай Крыленко - герой, так написано в том, что им можно читать, взгляды на себя игнорирует, лишнее себе не позволяет, разочарованно вздыхают девочки по ночам, выбирая себе более сговорчивых лейтенантов и сержантов, кому какие достались.

Когда лежит, понимая, что встанет, но с трудом, без хваленой паучьей легкости, перекидывая длинные ноги, сгибаясь в гибком мостике, поднимаясь, думает о мамином: "потерпи", о наркозе в операционной, который толком не взялся, потому что экономят на них даже в этом, о том, как ломило челюсть и болел уже вырванный кореной зуб в дальнем ряду. Но признать поражение - унизительно, пощады она не просит, но Крыленко сам прекращает, поднимает ее рывком, у него тяжелая рука, которая дернула ее за локоть до щелчка, Лене не хватает воздуха, она - паук в стеклянной банке, двигается с трудом, словно засыпая. Ледяная вода приводит ее в чувство, главное успеть выйти до момента, как труба загудит, и выплюнет парной кипяток. Закрывая глаза, стоя босыми ногами на скользком, покрытом известью и грязью, полу, она наощупь касается мест, куда приходились удары, вдавливает пальцы, проверяя, насколько больно. Больше никаких мыслей нет. Голова тяжелая и пустая.

От взгляда Крыленко она не пытается прикрыться руками, спрятаться за скрипучую дверцу или вафельное одинокое полотенце, не очень свежее. Опускает руки в подобии "вольно", ждет, пока осмотр закончится. Разрешите идти? Ответ на немой вопрос заталкивается ей в рот вместе с наглым жестким языком. Кажется, если не ответит ему, сожмет плечи, стряхнет снова, заставит. Ее заставлять не нужно. Потом он сгребает ее влажные от пота вещи в грубый ком, швыряет ей полотенце, которого едва хватает, чтобы обмотать бедра, грудь Елена закрывает второй рукой. Босым ногам холодно, ступни собирают весь мусор, мелкий речной песок, который притаскивают на подошвах. По спине стекает вода из отяжелевших нерасплетенных кос. В казеных коридорах тихо и пусто, на третьем этаже скучающий дежурный вскакивает, чтобы отдать товарищу полковнику честь, смотрит на Белову, усмехается липко, как клейкая лента, на которой дергаются еще живые мухи, его взгляд так и лежит у нее на пояснице до тех пор, пока не хлопает дверь.

Ему, конечно, свою комнату выделили - так положено. В ней так и осталось все дежурно, чисто, как в отеле, на тумбочке нет открытой книги или стакана с остывшим чаем, вещи все на плечиках, пахнет нежило и затхло. Кровать одноместная, узкая, застелена строго, без единого залома, по военному. У Елены вопросов никаких больше нет, она не сопротивляется и не отказывается проходить и сдедующий зачет тоже. Этому тоже учат. Про деконструированную близость в классе слушать тяжело. От чужих половых органов начинает тошнить. "Наше занятие не окончено" говорит товарищ полковник, дежурный на третьем этаже знает, что это за занятие такое.

Он небрежно кидает ее вещи - безжизненный, лишенный тела, ком. Она снимает полотенце, которое ей только мешает, туда же, смотрит прямо на него. Свет в комнате какой-то больной, желтый, кожа у нее как восковая. Елена медленно начинает распутывать свои косы, не отрывая от Крыленко взгляда, сначала одну, потом вторую, слепо, пальцами, теряя время на узлах - влажные от пота и воды волосы закручиваются кольцами, становятся мягкими волнами. Потом она делает шаг вперед, из взгляда уходит прочь настороженная сосредоточенность, с которой дети пытаются вспомнить плохо выученный урок, она смотрит на него взглядом, которым сейчас другие девочки рассматривают лейтенантов и сержантов, темными, томными, так только на желанных, так только на объект собственного "хочу". Ее грудь соприкасается с его майкой, она кладет легкие ладони на его предплечья, ведя вверх, по рельефам мощных мышц, до колких жестких суставов, а потом ластится щекой к его плечу в острой нежности, готовая, открытая, строго послушная.

Если это зачет, товарищ полковник, то дайте задание.

[status]скоро рассвет[/status][icon]https://i.imgur.com/UN1BeAX.png[/icon][lz]милая, навигация на скалы. кроме боли в этом море нет того, что ты искала[/lz]

+1


Вы здесь » horny jail crossover » фандомные эпизоды » заря


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно