horny jail crossover

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » horny jail crossover » фандомные эпизоды » blitzkrieg


blitzkrieg

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

— steve rogers and private lorraine

https://i.imgur.com/WYCz2YJ.png
blitzkrieg (/ˈblɪtskriːɡ/ BLITS-kreeg, german: [ˈblɪtskʁiːk]; from blitz 'lightning' + krieg 'war') is a word used to describe a surprise attack using a rapid, overwhelming force concentration.

[status]настоящие герои[/status][icon]https://i.imgur.com/wnOCbFZ.png[/icon][lz]моя душа под потолком с моим полком[/lz]

+1

2

Лоррейн красивая. Каждое утро она встает на сорок минут раньше, чтобы уложить локоны и сделать макияж, красит ресницы, приоткрыв рот, глядя в закопченное зеркало, они слипаются от едкой туши, и она разделяет их с помощью зубочистки. Мэри считает, что она слишком уж старается, если хочет подцепить мужика. Солдаты голодные настолько, что у них встает даже на Статую Свободы, любой из них изойдет слюной, если Лоррейн просто приподнимет подол форменной юбки. Лоррейн качает головой: ей не нужен любой.

Вчера она провалила тест на стрельбу. Почти. Это было непросто, в тире темно, лампы мигают, сбивая зрение, отвлекая, мишени выезжают с разных сторон, под углом, сбоку, сваливаются сверху. Грохот, доносящийся с линии фронта, не заглушают даже надетые наушники. Лоррейн стояла перед инструктором, виновато закусив губы, пока он высчитывал балл: достаточно, чтобы остаться в штабе, слишком мало, чтобы отправиться к огневым рубежам. “Ну не все рождаются снайперами”, - утешительно говорит Боб, что совсем не утешает, “Хочешь, я потренирую тебя потом”. Лоррейн кивает: потом, обязательно, тысяча благодарностей, я рада, что меня хотя бы не отправят в тыл вязать носки солдатам и писать им мотивирующие письма.

Лоррейн идет форма. Американская военная форма просто создана для того, чтобы вызывать у мужчин грязные фантазии, желание расстегнуть китель, забраться руками под гимнастерку, задрать юбку, обнаружить под ней чулки и кружевное белье - что-то из далекой мирной жизни, пьянит, сносит крышу, лишает воли. Хочется быстро посадить на стол, раздвинуть ноги и трахнуть тут же, не тратя времени на лишние разговоры и объяснения.

На войне время ускоряется, вырвал лишнюю минуту - победа, дополнительный глоток воздуха, не отравленного дымом. А вот после того, как война закончится, все будет по-другому, конечно, все будет по-другому.

Мэри говорит: “Ты бы ему дала?” Лоррейн морщит нос: мне нравятся солдаты, а не девочки из подтанцовки, получившие звание за красивую задницу. Мэри смеется: “У него отличная задница, лучшая задница Америки”.

Она приносит бумаги на подпись, бесконечные отчеты, сводки из зоны боевых действий. Систематизирует личные дела, раскладывает по папкам. Говард Старк привез в часть современное оборудование, Лоррейн медленно говорит ком-пью-тер, на нем можно набрать унифицированную форму и после копировать, подставляя лишь имена. Очень удобно и быстро. Но она упрямо вставляет желтый лист в печатную машинку, отбивает абзац, печатает: Уважаемая миссис Браун! С прискорбием сообщаем Вам, что Ваш сын Джейсон Браун погиб при выполнении боевого задания. Америка гордится им. Примите наши соболезнования. Наши мысли сейчас с Вами и Вашей семьей.

У Лоррейн отличная память и плохие баллы за стрельбу. Полковнику Филипсу нужен рядом ходячий ком-пью-тер, а не снайпер, она запоминает с первого раза мудреные формулы Старка, длинные списки материалов, данные картографов. Она помнит все имена, звания, позывные, маршруты миссий, взятых в плен, убитых, раненых, номера боевой техники. Говард пронизывает ее взглядом: чем вы собираетесь заниматься на гражданке, когда мы выиграем войну? Лоррейн отвечает, не задумываясь: рожу троих детей и заведу двух больших собак. Старк моментально теряет интерес.

Капитан Америка возвращается с победой. Первой победой. Настоящей победой. Они идут по дороге грязные и измученные, еле волоча ноги, кто не может идти, едет на трофейной технике, но живые. Лоррейн всматривается в усталые улыбающиеся лица. В голове щелкает печатная машинка: уважаемая миссис Браун! абзац. уважаемая миссис Смит! абзац. уважаемая миссис Стоун! абзац. абзац. абзац.

Мэри красит губы и говорит: “А теперь?” Лоррейн молчит, она думает, что Мэри не идет красная помада. Женщинам вообще не идет красная помада. У Пегги Картер вместо рта окровавленная пасть, поцелуй - отравишься. Но мужчинам нравятся алые, призывно приоткрытые губы, а значит у каждой в сумочке тюбик яркой жирной помады от Мэйбелинн и красный контурный карандаш.

Она читает газету, пока полковник обсуждают со Старком какие-то дела. Ей неинтересно, наверняка, опять что-то умное мужское, а она всего лишь запомнит необходимые данные, внесет в свою память как в ком-пью-тер, чтобы Честер Филлипс при необходимости сказал: Лоррейн, дайте информацию о последних разработках Старка, те пулеметы, которые привезли Ревущие с базы нацистов. Команда - отклик.

На черно-белой фотографии не видно, какие они на самом деле грязные, оборванные, словно нью-йоркские бродяги. Впереди Стив Роджерс, совсем непохожий на рекламный плакат. Настоящий. Капитан Америка.

Она опускает газету и наталкивается на его взгляд. Ресницы непроизвольно хлопают несколько раз как бабочки.

- Капитан…

Встать и отдать честь, конечно же. Рефлекс - рука к голове, по стойке смирно. Она рядовая, он капитан. Как вы обращаетесь к старшему по званию, рядовая Лоррейн?

- Вы настоящий герой, капитан, - говорит она, не вставая, откладывая газету, из-под юбки видна кружевная кромка чулок.

Стив Роджерс забавно смущается, складывая руки на груди. Она усмехается про себя, но вслух говорит:

- Не скромничайте. Вы спасли четыреста человек, - взгляд прямо в глаза смущает его еще больше. Сумеет ли она удержаться от смеха, если он покраснеет?

Она подходит к нему, каждый шаг от бедра, словно по подиуму, наклоняется, касаясь пальцами зеленого галстука.

- Женщины всей Америки хотели бы отблагодарить вас, капитан, - она тянет его на себя, глаза в глаза, красные приоткрытые губы, провести по нижней губе языком, делая их влажными. - Но так как их здесь нет…

тебе очень хочется поцеловать меня, Стив Роджерс

[status]звездой[/status][icon]https://i.imgur.com/Gx5EVmr.png[/icon][nick]Pvt. Lorraine[/nick][fd]<a href="http://simpledimple.rusff.me/">marvel</a>[/fd][lz]они говорят, им нельзя рисковать, потому что у них есть дом[/lz]

+1

3

soundtrack

Они смеются над ним. Потешаются, надрывают животы, бьют друг друга локтями в бока, смотри, ты посмотри на этого клоуна, клянусь, я так не смеялся с момента, как в мое захолустье заехал бродячий цирк, там тоже был такой звездно-полосатый уродец, за пени можно было пнуть его в живот. Кто-то напивается, швыряет на сцену под ноги ряженого Гитлера новенькие блестящие знаки отличия и награды, кричит громче, чем весело грохочет оркестр: "Почему не на передовой, солдат?", выводят под руки, со скандалам, командирам части отправляют информацию, утром на больную голову - строгий выговор, Вы, сержант, вчера назвали государственный символ ряженым клоуном? Но, сэр, он ведь даже не капитан. Солдаты свистят коротким юбкам кордебалета, поднятым к крошечным пилоткам сложенным ладошкам, красным губам, стуку каблуков, отбивающих «Знамя, усыпанное звёздами», офицеры демонстративно встают из-за столов, где-то в Европе печи топят мертвыми людьми и танки давят бросившихся под них не ради Капитана Америка, а ради двух тысяч погибших при Перл-Харбор.

Он не может смотреть на собственное лицо с плакатов, он вообще не узнает этого человека со странной кривой ухмылкой, спрашивающего, купил ли ты облигации на военные займы, солдат? Со сцены он улыбается широко и белозубо, думая об Америке, прогоняя в уме все четыре куплета государственного гимна, бьет актера-Гитлера (тот потом жалуется: твою мать, Роджерс, ты вывихнул мне челюсть, дай денег взаймы, я отдам), стоит в окружении невообразимых красоток, которые стирают улыбки вместе с маркой красной помадой и в гримерках - одной на всех - обсуждают новости с фронта и маленькие, сложенные в несколько раз письма от женихов и мужей; иногда приходит отпечатанная на печатной машинке похоронка с безликим текстом, который расплывается под солеными слезами, но вот она уже - выходит под яркий свет софитов, светит белым бедром и поет. А Стив не может иначе - пока Барнс где-то под пулями в Европе и от него никаких новостей, - он выполняет приказ сенатора Брандт (как любую работу, Стив Роджерс выполняет ее хорошо), нелепо скачет в ярко-синем костюме. На фронте, думает он, потускнел бы этот оттенок синего и запачкались бы в крови и грязи красно-белые полосы. По вечерам он достает стружку конфетти из волос, и она, безрадостная, похожа на серые хлопья снега, который идет над Дахау или Освенцимом.

Ему кричат: "У меня вчера в Бельгии брата убили! Семнадцатый стрелковый батальон! Убирайся со сцены" Фальшивую ноту берет оркестр, фальшивый Гитлер на коленях отползает за красную кулису, девушки в звездно-полосатых костюмах, все как одна, с накрученными лакированными кудрями и красными губами, замирают, а глаза у них влажные, не плачут, потому что потечет черными потоками тушь. Он утешает одну, Элли из Канзаса (только не смейся, ладно? у меня нет Тотошки и красных туфель), дает ей свой платок и она возвращает его в грязных серых пятнах - Элли из Канзаса плачет у него на плече, потому что во Франции у нее убили отца, а Стив Роджерс, вместо того, чтобы кого-то спасти, спрашивал: Солдат, ты купил облигации? Все для фронта, все для победы! А ты записался добровольцем?

Каждое утро он идет в штаб, просит отправить себя на передовую. Под гусеницы немецких "тигров" или под пулеметные очереди итальянцев, куда угодно, где он может помочь; нет, сынок, твое место на сцене, пока дирижабли ползают над Лондоном в затемнении, пока немецкая Гидра закидывает в пасти наших парней и глотает, не пережевывая, американским матерям придут официальные письма, в утешение вместо сына, мужа или брата дадут сшитый американский флаг. Облигации! Кому облигации? Облигации - или "похоронки"? Лампы перегорают иногда, взрываются, как рвутся снаряды на линейном корабле «Аризона».

Он провожает Элли из Канзаса домой, она целует его в щеку, говорит: "Спасибо, Капитан Америка". Дети не узнают его без яркой формы и без шлема с маленькими крылышками по бокам головы, листают комиксы и делятся - на отряд Капитана и на плохих, на Гидру, бегают по двору с палками вместо ружий, кричат: Сдавайся! пинают ногами упавших, пока те не начнут молить о пощаде. Стив ничего такого не делал, что там рисуют художники. Он вообще боится, что не сделает ничего, так и останется в этом маскарадном костюме, человеком с плакатов, лицом сухих завтраков для американских детей.

Враги в Италии не падают и не кричат: сдаюсь! В Италии он впервые видит кровь и то, что способна сделать очередь автомата с близкого расстояния. Видит бледные тела, пытается им помочь, не понимая, что они уже окоченели и стали сероватыми, словно нестиранное давно белье. Четыреста человек спасены, об этом кричат все заголовки, полковник Честер Филлипс грохочет залпом танка: самоуправство! военный трибунал, Роджерс! Старк хитро улыбается, Пегги легко касается костяшек его пальцев, полковнник Филлипс потом говорит: спасибо тебе за наших ребят, сынок. Он не смог спасти отца Элли из Канзаса, но, возможно, спас чьих-то других отцов, которые теперь вернутся домой (он надеется, что они вернутся домой, да поможет им Бог).

Теперь Стив Роджерс носит форму по праву. Тщательно разглаживает ее тяжелым утюгом, убирает невидимые пылинки, застегивает на все пуговицы, проверяет знаки отличия. В штабе кипит работа: щелкают печатные машинки, раздаются голоса, пищат приборы, ставятся новые пометки на карте, противник силен, но победа будет за нами. Пегги Картер улыбается. С Баки все в порядке. Отец Джорджии из Миссури возвращается домой через кукурузное бесконечное поле.

- Извините, я ищу мистера Старка.

Рядовая Лоррейн, правая рука полковника Филлипса, даже не поднимает головы, вся погруженная в чтение газеты. Стив негромко кашляет, заводит руки за спину, готовый ждать - она ему разрешает с лукавой улыбкой. Рядовая Лоррейн красивее всех девушек, которые стучали каблуками и взмахивали юбками в шоу Капитана Америки; Стиву она напоминает девушек бруклинских хулиганов, красивых, недоступных, с длинными ногами, предмет мечтаний всех мальчишек помладше. Она не похожа на Пегги... Совсем другая. Агент Картер никогда не улыбалась ему... вот так. Он отходит в сторону, опирается бедрами на чей-то пустой стол, старается не смотреть на ее ноги в тонких, как паутинка, чулках. Где-то совсем на грани сознания мелькает глупая и неуместная мысль, что промышленность вся переобуродована на нужды фронта и что из женских чулок шьются, кажется, парашюты - Америка призывает всех порядочных американок сдавать свои чулки. Все для фронта. Кажется, рядовая Лоррейн об этом не знала. Стив отводит глаза в сторону, смущается, как мальчишка, к которому обратилась бруклинская красавица. Он готов то ли сбежать, то ли обратить все в шутку: а, это, да ерунда, я просто выполнял свой долг.

Она медленно встает, подходит ближе, Роджерс скрещивает руки на груди так, будто готов обороняться от врага (лучше уж на немцев с деревянным щитом). Он идет за ней послушно, даже не сопротивляется, за движением ее ладони, которая тянет за галстук, и совсем неважно, что говорит ему сейчас рядовая Лоррейн, что-то про женщин Америки, которых сейчас тут нет... Ее поцелуй на вкус, как сладкая карамель, ощущается яблочный воск помады, руки сами поднимаются, он хочет погладить ее плечи, опустить на тонкую талию в этом форменном кителе, прижать к себе ближе, рядовая Лоррейн почти обнимает его за шею в жесте, похожем на сцену из кино, но голос агента Картер выбивает обратно, заставив резко отступить, тыльной стороной ладони стирая со своих губ красную помаду.

"Капитан, мы готовы начать, если у Вас не изменились планы"

Стив делает два шага к Пегги, который бежать за ее быстрым четким шагом (она никогда не полюбит такого, как он, она видела, кем он был - слабым мальчишкой в нелепо, пузырем, висящей форме), но останавливается, поворачивается к смутившейся рядовой Лоррейн:

- Сегодня вечером... - спрашивает он торопливо. - сходим куда-нибудь?

[status]настоящие герои[/status][icon]https://i.imgur.com/wnOCbFZ.png[/icon][lz]моя душа под потолком с моим полком[/lz]

+1

4

[nick]Pvt. Lorraine[/nick][status]звездой[/status][icon]https://i.imgur.com/Gx5EVmr.png[/icon][fd]<a href="http://simpledimple.rusff.me/">marvel</a>[/fd][lz]они говорят, им нельзя рисковать, потому что у них есть дом[/lz]

Теперь все женщины мечтают родить от капитана Америка. Мэри говорит: представь, какими красивыми будут дети, светлые голубоглазые, с правильными чертами лица, как с картинки. Лоррейн про себя добавляет: белокурые бестии - но этого нельзя произносить вслух. В нацистских концлагерях проводят бесчеловечные эксперименты, отрезают конечности, вживляют импланты, ставят уколы, меняющие цвет глаз, чтобы в сопроводительных протоколах написать: коричневый цвет глаз евреев не поддается изменению, а следовательно нет возможности очистить кровь, кроме естественного истребления.

За колючей проволокой в современных подземных бункерах немецкие ученые в белых халатах привязали бы Стивена Роджерса к металлическому столу, как диковинное животное, которое надо изучить, применяя методы вивисекции. Анализы, соскобы, пункции - Стивена Роджерса необходимо разъять на составляющие, разложить на молекулы, изучить строение ДНК, выяснить, что делает его таким идеальным. Он годится на роль быка-осеменителя, чтобы поддерживать породу, приносить здоровых, красивых американских младенцев. Новое пушечное мясо во славу великой Америки, великой Германии, великой России. Все великое всегда требует жертв.

Мэри говорит: в тебе так мало патриотизма, хочешь взять мою блузку на вечер, расскажешь, каков он в постели?

Полковник Филлипс говорит о строго секретной миссии, разумеется, о ней знают даже собаки, прибившиеся к базе, выпрашивающие у солдат остатки ужина. Лоррейн тщательно накладывает макияж, рисует длинные стрелки, думая, у них всего один день. Точнее один вечер, если повезет, переходящий в ночь. Кому повезет? Ей? Ему? Безупречный капитан Америка наверняка спит с половиной девушек из кордебалета, среди них есть очень хорошенькие.

В мирное время все было бы по-другому. Он бы заехал за ней на старом форде своего отца, чтобы отвезти на танцы. Она бы не позволила ничего, кроме целомудренных поцелуев, до свадьбы. Он бы проводил ее до дома, и они бы долго стояли под окнами, пока сонная мама не высунулась бы в окно второго этажа и не начала кричать на весь квартал, и тогда они рассмеялись бы и стали быстро прощаться, и он задержал бы ее руку в ладони, тянул к себе, но она приложила палец к его губам, ощущая движение, похожее на поцелуй, и строго покачала бы головой. Через пару недель его можно было бы познакомить с родителями, и мама, вытерев руки передником, расплакалась бы, причитая: о, Стивен, мальчик мой. А отец пожал руку и сказал: добро пожаловать, сынок, храни тебя Господь. Все подружки бы обсуждали, какое у нее будет платье, кто будет печь свадебный торт, розы или лилии, розовое или голубое, чтобы в один из летних дней бросать лепестки роз и рис, приторно улыбаться, завидуя, и стараться поймать букет невесты.

А она получит право выводить в конце писем аккуратным каллиграфическим почерком: с уважением, миссис Стивен Г. Роджерс. Собственное имя кажется неуклюжим по сравнению с изящным миссис Стивен Г. Роджерс, ради такого легко отказаться от данного при рождении, не так ли, рядовая Лоррейн?

Лоррейн говорит: патриотизм это не дрочка на звездно-полосатый символ. Мэри веско замечает: но ты же не откажешься, если звездно-полосатый символ захочет влезть тебе под юбку.

Она не будет против, потому что кругом война. Полковник Филлипс говорит, что линия фронта далеко и здесь они в безопасности, Лоррейн не верит - пока идет война, никто не может быть в безопасности, никто не может быть уверен, что его это не коснется, что завтра снаряды не разорвутся около его порога, накрывая осколками, что не придется бежать в подвал, рискуя остаться под обломками и умереть до прихода помощи, если помощь вообще придет.

Друг капитана Джеймс Барнс вернулся, держась за плечо Роджерса, еле передвигая ноги. Мэри рассказывала, что ему здорово досталось, на теле множественные следы от уколов, порезов, надсечек. Одному Богу известно, что они делали с ним, но Бог, кажется, оставил простых американских солдат, отвернулся, у него дела поинтереснее, чем смотреть, как созданные им по образу и подобию своему существа с упоением убивают друг друга. Впрочем, что еще можно ждать от тех, кто распял его сына. Лоррейн спрашивает: нашли что-нибудь странное в анализах? Мэри отрицательно качает головой.

В баре очень дымно и весело, пиво льется рекой, часто за счет заведения. Лоррейн знает, что полковник Филлипс несколько раз спонсировал бар из бюджета, говоря, что отдыхать солдатам нужно не меньше, чем воевать. Она пробирается к угловому столику, за которым одиноко сидит Стив Роджерс. Теперь уже настоящий герой для всех, тот, к которому старые вояки подходят, чтобы выпить кружечку пива, хлопнуть по плечу, постоять рядом. Кажется, теперь он стесняется больше, чем когда на сцену летели огрызки яблок и слова: почему не на передовой, солдат?

- Капитан, - Лоррейн садится напротив него. - Благодарю за приглашение, так мило с вашей стороны.

Сейчас ей не хочется говорить о всех женщинах Америки, готовых отблагодарить Стива Роджерса за героизм и спасение четырехсот человек. Шумная компания справа начинает что-то кричать, чокаясь огромными кружками, Лоррейн улыбается только Стиву Роджерсу. Можно не торопить время, пойти гулять, держась за руки, как два школьника, обсуждая далекую довоенную жизнь, что выглядит теперь сном или выдумкой. Можно сидеть в баре вдвоем или присоединиться к любой компании, героическому капитану сейчас везде будут рады, а девушкам были рады всегда. Можно петь песни хором, фальшивя и перевирая слова, или танцевать.

- Вы из Бруклина, капитан? - она делает глоток пива, стирает пену с верхней губы. - А я из Дорчестера в Бостоне. Бывали у нас когда-нибудь?

Можно просто согласиться, когда он скажет: пойдем ко мне.

Лоррейн думает, что он так скажет.

+1

5

В командных играх в квадратных бруклинских дворах Баки выбирают первым, его - последним. Задыхающийся от астмы, с аллергией на сотни разных вещей (от меда до чьих-то дешевых сладких духов), кривой позвоночником, слабый Стив Роджерс идет в комплекте со своим лучшим другом; Барнс говорит: я с тобой до конца, подает ему руку, помогая встать с оплеванного асфальта, с земляной расчерченной белой краской площадки, сейчас он лежит в госпитале, усыпанный письмами от красоток со всех концов страны, которые желают выздоровления мужественному сержанту (на надушенной бумаге, с оттисками восковых поцелуев и адресами), приезжайте ко мне на ранчо в Миссури, в белый южный дом в Луизиане, в лесную хижину в Новой Англии, в пляжное бунгало на Гаваях, но Баки рвется обратно в Европу, они должны закончить то, что начали, прикончить Гидру, Стив вспоминает мифы Древней Греции, которые читал, пока остальные гоняли в футбол (Роджерс, запасной) или вышибали друг друга мячами (Роджерс, ты выбыл), он знает, как убить чудовище, у него есть его лучший друг, и они вместе до конца.

Об этом легко забыть: в городе от солдат идет нервное, жадное веселье, часто заканчивающееся драками и громкими попойками на выданные деньги и с захваченным алкоголем, они не меняют форму на гражданское, только потому, что так легче подцеплять штабных красоток, которые не смотрят ни на кого, кто рангом ниже сержанта. Все торопятся жить, играют скорые скомканные свадьбы, Роджерса зовут на церемонии, где священник отчитывает клятвы скороговоркой, потому что гости уже открывают бутылки с вином, молодоженам не терпится уже целоваться до головокружения, пока вся толпа считает "раз, два, три, двадцать!", война и близкие разрывы бомб, которые не спутаешь с фейерверками на четвертое июля заставляют торопиться, жить, дышать полной грудью - Стив вежливо улыбается, поздравляет, пожимает руки, кто-то даже просит у него автограф, словно он - звезда бейсбола (кажется, он густо краснеет, Господи Боже), пока идет счет, они все - молоды, бессмертны, щелкает фосфорной вспышкой фотоаппарат, останавливая этот момент навечно.

Говард Старк ведет себя как ребенок. Говорит оживленно, активно жестикулирует, торопится так, что кажется, слова едва успевают затормозить, не сбиться в бессмыслицу, в нью-йоркскую пробку на узких улицах Бруклина или Квинса. Стив смотрит на него восхищенно, не успевает за его мыслями, отвлекаясь на блестящий щит, небрежно валяющийся в коробке. "Это прототип" машет Говард рукой, "Сделан из вибраниума, это весь запас металла, что у нас есть" - Роджерс хочет сказать, и эта ценность убрана куда-то под стол, а в кладовке у вас что, мистер Старк, модель нового танка? Самолет? Машина Времени? После захвата замка он долго сидел и выковыривал сплющенные пули из своего деревянного щита, который превратился в груду щепы, годной только для растопки маленьких военных печек, согреть застывшие пальцы в зябкий вечер после затяжных боев. Новый, из этого редкого металла, вибраниума, о котором Стив впервые слышит, лежит в руке удобно, от него рикошетят пули, выпущенные из картеровского вальтера, звук такой, что хочется броситься вперед, закрыть ее собой, закричать: "граната!" Говард нервно смеется.

Он бы хотел пригласить Пегги в офицерский клуб. Ничего лишнего, просто поговорить с ней чуть дольше, наедине (пусть и в шумной толпе, веселящейся так, будто это конец света, завтра многих из них убьют, клубный фотограф может вычеркивать погибших красным химическим карандашом, обводить черным в траурную рамку), склонившись друг к другу, почти касаясь лбами. Спросить у нее про Англию, туманную, сырую, чопорную, Пегги Картер совсем не чопорная, пусть даже строго поджимает губы. Сказать ей, что он не такой, он помнит о своем долге каждый час, он напоминает себе о нем, чтобы не забыть - тела солдат, сваленные в огромные бочки, истощенные люди, Барнс, покрытый липкой пленкой испарины, тяжело кашляющий, повторяющий, как пластинка, свое звание и личный номер, и человек с красным, как нацисткое знамя, лицом, изуродованный и снаружи и изнутри, голова Гидры, которую нужно обрубить как можно скорее, чтобы закончить эту войну.

И еще - предложить потанцевать. Всего один танец. Пусть это останется мечтой, чем-то, что он обещает себе сделать, когда Гидра будет мертва, когда все будет так, как было, по-старому. Каждому человеку необходима мечта - маленьким Стив мечтал об армии и о собаке, что-то из этого уже исполнилось, стало явью, что-то обязательно исполнится в будущем. Ему, мальчишке из Бруклина, не так много было открыто дорог - многие из них вели в тупик, часть - в больницы, тихо умирать, еще пара - в городские банды, и почти все - в тупики. Но сейчас он здесь, пусть и прячется от излишнего внимания в темном углу, считает трещины на лакированной поверхности стола, цедит теплое пиво, не чувствуя ни вкуса, ни влияние алкоголя, ждет очень красивую девушку. Не так-то и мало для того, кого выбирали последним.

Лоррейн громко стучит каблуками, поправляет кудри, на нее оборачиваются, кажется, все, отвлекаясь от своих ревнивых подружек и кружек с недопитым пивом. Роджерс торопливо встает, подает ей руку, помогая сесть, потому что это и должен делать джентльмен, так воспитывала его мать.

- Рядовая Лоррейн. - кивает он ей, чувствуя, как официально это звучит. Он даже не знает ее имени, только фамилию и звание, но сейчас они не на фронте и даже не в штабе. - Зовите меня просто Стивом. А как, - он прочищает горло, подбирает слова, - Ваше имя?

Лоррейн заказывает пиво, как и все, смело делает крупный глоток, слизывает кончиком языка белую крупную пену. Выглядит лучше, чем кинозвезды, потому что она была реальна.

- Бруклин, Нью-Йорк. - если спросить бруклинца, откуда он, он никогда не скажет "Нью-Йорк", он скажет: "Бруклин". Как бы ни бил Стива его район, какие бы обиды ни наносил, он все равно любил его. Открыточный вид на мост, лавки с сэндвичами, огромные цистерны с водой на крышах, ленты сохнущего белья, разноцветные машины, звездно-полосатые флаги на кирпичных стенах, железные лестницы, ругань соседей, дворы, наглых голубей, желто-красные закаты. - В Бостоне ведь тоже есть свой Бруклин. Я никогда там не был, но позвольте заверить Вас, мэм, настоящий Бруклин находится не там.

Наверное, она от него не этого ждет. Баки знал, как обращаться с женщинами, они смеялись над его шутками и стекали по его плечам, оставляли в кармане пиджака номера телефонов и ключи от своих квартир. Стив смотрит не на Лоррейн, а куда-то за ее за спину, поправляет воротник форменной рубашки, вертит кислое пиво и не хочет больше пить. Пегги он хочет сказать: я помню, я помню, что я должен сделать. С Лоррейн сегодня ему хочется это забыть.

[status]настоящие герои[/status][icon]https://i.imgur.com/wnOCbFZ.png[/icon][lz]моя душа под потолком с моим полком[/lz]

+1

6

[nick]Pvt. Lorraine[/nick][status]звездой[/status][icon]https://i.imgur.com/Gx5EVmr.png[/icon][fd]<a href="http://simpledimple.rusff.me/">marvel</a>[/fd][lz]они говорят, им нельзя рисковать, потому что у них есть дом[/lz]

Каждое утро Лоррейн напоминает себе: идет война - кажется, к этому невозможно привыкнуть, мир сдвинулся с места, сознание еще цепляется за привычное, но сбоит, срывается, скачет словно резиновый мяч по каменной лестнице, отбивая каждую ступень. Они все привыкают жить в войне, новая реальность становится единственной правильной, а прошлое кажется сном или вымыслом, фильмом, снятым на черно-белую пленку, с экрана смеется Ава Гарднер, а Кларк Гейбл так немыслимо откровенно обнимает Джин Харлоу, что все думают о том, что он трахает ее прямо за ширмой, как только оператор говорит “стоп, снято!”

Они все здесь встраиваются в войну, делаются ее частью. Мэри крутит бурные, но непродолжительные романы, бросает кавалеров, разбивая им сердца, они считают ее жестокой, бессердечной сукой, осыпают градом проклятий или прижимают к стене, заламывая руки, оставляя засосы на шее, показывая, что могут взять силой, и Мэри не очень-то сопротивляется, но в итоге через неделю танцует с другим, и он обнимает ее за тонкую шею, зажимает в темном углу зала. По ночам Мэри беззвучно плачет, слезы текут по ее щекам на подушку, она оплакивает очередного Дэвида или Марка, не вернувшегося из боя, она говорит: к счастью, мы успели расстаться, ничего серьезного, я уже и думать забыла, кстати, ты видела новобранцев, там есть Крис, он прелесть - и переворачивает мокрую подушку.

Лоррейн не отвечает на это, иногда делает вид, что спит. Лоррейн знает, что больше всего Мэри боится узнать, что погиб кто-то из своих: отец, братья, парень. Услышать, придя на смену: вчера твоего привезли, не выжил, соболезную. Мэри прячется от чужих соболезнований, чужих сочувствующих взглядов, чужой жалости. у Мэри амплуа роковой красотки без сердца и совести, она не боится, что погибнет кто-то из ее парней, потому что она успела их бросить, забыть, взметнула пышной юбкой в новом танце с другими, которых ждет та же участь обманутых любовников, брошенных, отправленных в отставку.

Лоррейн говорит: ты могла бы бросить Стива Роджерса? Мэри смеется грудным смехом, обнимает ее и кружит по комнате, шепчет в ухо: я сегодня останусь в госпитале, дерзай.

- Стив, - кивает Лоррейн, катая его имя на языке, оно звучит приятнее, чем капитан Роджерс, будто он сразу снял форму и погоны, став чуть ближе. - Ты можешь звать меня Энни.

Социальные игры на сближение, сокращение дистанции: назвать имя, желательно уменьшительное,  не Стивен, а Стив, не Эмили, а Эми, не Кэтрин, а Кэт - повышение уровня доверия, неформального общения, small talk. Девушки с низкой социальной ответственностью кокетливо говорят: а как тебе нравится? - подразумевая не только имя. Можешь звать меня, как захочешь, можешь брать, как захочешь, делать, что хочешь - ты платишь и тебе позволено все.

Лоррейн могла бы назвать любое имя, она не думает, что капитан вспомнит его на утро, и уж тем более он забудет ее, когда отправится на свое секретное задание. Издалека грохочет, слабовато для прилетов, скорее работа артиллерии, война научила их различать оттенки, не путать звуки, не вздрагивать, игнорировать, фильтровать. Она останется для него рядовой Лоррейн, как бы ее не звали на самом деле, он не станет повторять ее имя, даже раздевая, проводя руками по груди, спускаясь ниже к мягкому плоскому животу, стягивая нижние белье, он не станет шептать на выдохе Энни, входя в нее, чуть останавливаясь, чтобы дать ей привыкнуть, начиная ритмично двигаться, ловя губами ее губы. Кончая, он не скажет: Энни. Встретив ее в следующий раз, он кивнет рядовой Лоррейн. Ее это устраивает, формальности выполнены, но дистанция сохранена.

Она улыбается его смущению, наклоняет голову, он говорит полную ерунду, этим вряд ли можно привлечь девушку, но  сейчас он звезда (покруче чем Кларк Гейбл) и герой, он может говорить, что угодно, девушки будут улыбаться, смеяться в нужных местах даже несмешным шуткам, облизывать губы в паузах, переплетать пальцы. Лоррейн протягивает руку и касается его ладони, он рефлекторно дергается, но тут же берет себя в руки -  вот это выдержка, капитан - она поднимает кружку и протягивает ему.

- Выпьем за Бруклин? Лучший район Нью-Йорка, - в глазах чертики-смешинки, она смотрит ему в глаза, ловит каждое слово, реагирует на каждый жест.

расслабься, Стив Роджерс, я тебя не съем

В баре начинает играть музыка, самое время для танцев с подвыпившими солдатами, танец это часть прелюдии, руки на талии, гладят по плечам, спине, спускаются ниже, если вернуть наглую руку на место, то обязательно посмотреть в глаза с укором, в котором больше провокации, чем отказа. Выйти подышать на свежий воздух, достать папиросы, ждать, когда поднесут к лицу зажигалку или, наклоняясь, прикурить от чужой сигареты. Расстояние сокращается, оборона несет потери, продвижение к цели, атака, штурм.

Лоррейн не хочет танцевать с героическим капитаном. Ей кажется, что он тоже не хотел бы с ней танцевать. Не здесь. Не сейчас.

К столику подваливает пьяный сержант, тянет ее за руку на танцпол, но Лоррейн отшивает его, отдергивая руку, сержант уходит, бормоча под нос ругательства. Лоррейн закусывает губу, может, завтра этого сержанта убьют и она будет печатать письмо для его матери, в котором не расскажет, что пожалела для него танец.

- Погуляем по городу, Стив? - на миг бар превращается в кладбище, могильные плиты с именами и датами, первые различаются, но вторая одна на всех. Война заходит с тыла и расстреливает их в упор.

Мэри до утра в госпитале, и их маленькая квартирка пуста. Лоррейн поводит плечами, сбрасывая тяжесть войны, будто плащ. Одна ночь. А потом они оба не вспомнят имен друг друга.

Отредактировано Natasha Romanoff (2022-09-21 21:10)

+1

7

Меньше всего ему хотелось бы обидеть ее размытым, расфокусированным вниманием, взглядами куда-то за ее плечо, длинными долгими секундами молчания в только-только начавшемся пустом разговоре, но здесь он сейчас только физически, а мыслями где-то на фронте, вместо того, чтобы любоваться ею, он отодвигает тяжелую пивную кружку в сторону, потому что узор из царапин и несовершенств дерева начинает напоминать ему карту дорог и мостов. Сведения, которые стоили ни один десяток жизней, оплаченные оставленными гнить, растреленными в упор, изуродованными, замученными до смерти пытками с монотонным Name, Dienstgrad, повторенными на каждый удар - чьи-то семьи даже письма не получат, бойко отбарабаненных на печатных машинках; по дорогам пойдут союзники, найдут и отомстят, построят мемориал в золоте, но станет ли это утешением для матери? Стив оглядывается и видит, что они все, с увольнительными в карманах кителей, на самом деле так и остались на войне, мыслями там, головой там, душой там, кто-то торопливо, в три глотка, осушает пинту, заказывает еще, потом еще. Хотят в марш ноги. Пилоты сжимают обнаженные плечи девушек, как штурвал. В музыке офицеры связи слышат сигналы бедствия - кто-то тонет и умирает, а они не идут на помощь.

Кажется, Лоррейн все-таки поняла. Роджерсу немедленно, без немой материнской указки, хочется принести ей свои извинения. Мать учила его старомодной галантности (хорошее воспитание всегда в моде, мистер Стивен Грант Роджерс, запомни это), взмахивала рукой на отсутствие манер современной молодежи, учила его доброте и отзывчивости вместе с алфавитом, простыми словами и астматичным слабым дыханием под стук ее пальцев, показывающих, какой ритм выравняет вдохи и выдохи, вот так, милый, уже лучше. Сара Роджерс становилась подтаявшим на солнце мороженым, когда Баки галантно целовал ей руку, терпеливо ожидая, пока Стив перестанет возиться с шнурками. Но бруклинские девчонки предпочитали хулиганов, а единственная, которая была у Стива, так хотела Барнса, что ради этого подняла бы юбку перед кем угодно. Он тем вечером не гордился. У нее было конфетное дыхание и имя, которыми называют универмаги.

- Прости, Энни. - говорит он ей честно, тост "за Бруклин" так и остается в воздухе, не скрепленным звонким стуком бокалов и хотя бы одним коротким глотком. Когда закончится война, вот тогда все будет по-другому. А сейчас, в громкой и какой-то разнузданной музыке - оркестр будто специально подгоняет друг друга, пот течет с их лиц, мелодия становится какафонией, - звучат и стоны умирающих, и разрывы фугасных бомб, и голос сержанта Барнса, повторяющего звание и личный номер до самого резко пахнущего кровью и спиртом госпиталя. Их слышит не только Роджерс (столкновение с уродливой некрасивой войной произошло, ему никогда уже не стать тем человеком с плакатов, который говорит это слово, но не понимает по-настоящему, что это такое; а что еще предстоит, чтобы война строгим учителем решила, что он действительно выучил урок? Потерять лучшего друга? Увидеть Бруклин в руинах? Пожертвовать собой?), каждый солдат здесь дергается под этот ритм. Пулеметная очередь. Командирский приказ. Звук, с которым раненый дергается в колючей проволоке. - Мне лучше проводить тебя домой.

Они произносят это одновременно. Слова Роджерса накладываются на предложение прогуляться. Пьяный сержант без его вмешательства растворяется в толпе, чтобы завтра пополнить списки. Они уходят на войну, чтобы все было по-прежнему, оставалось так, как было, но так уже не будет для них самих. Кто крестом на военном кладбище, кто калекой, застревающем на узкой лестнице многоквартирного дома, кто человеком, так до конца и не научившимся спокойно спать по ночам, вслушивающимся в тишину, потому что стрекот мессершмидтов похож на звуки, издаваемые насекомыми.

Стив снова думает о том, какая Лоррейн красивая, когда она ловко ныряет в тренч, словно натягивает на себя бежевую шкурку. У нее такая тонкая талия, что ей приходится обвязать себя поясом несколько раз, прежде чем затянуть узел. Сара Роджерс тоже была красивой - наверное, каждый мальчишка думает так о своей матери, и сравнение всегда в пользу знакомого лица и мягких рук, проигрывают даже самые роскошные голливудские красотки с холодными волнами и томными глазами, - но не так, как Анна Лоррейн. В порочной красоте незаменимого помощника полковника Филлипса было что-то от лесного пожара, или от лампы, в которой заживо поджариваются доверчиво приближающиеся насекомые.

Ночь смягчает это. В таких городах никогда не бывает по-настоящему тихо. Местные жители, поджав губы, сидят по домам, закрыв двери и окна, задвинув ставни, подглядывая за происходящим на улицах через узкую щель. Бьются подбитые гвоздями подошвы ботинок о мостовую, кто-то ведет кого-то, торопливо, голос хриплый от желания, все заканчивается в переулке, на теплых пустых винных бочках, с признаниями навечно и навсегда, кто-то пьяно смеется, пытается завести песню, обрывается на первом куплете, забыв слова. Он держит руку согнутой в локте для ее пальцев, она опускает тяжелую светлую голову, пока они идут молча, не разговаривая, думая каждый о чем-то о своем.

Стив провожает Лоррейн до крыльца. Они избегают масляного пятна от фонаря, какое-то время стоят, и Роджерс вспоминает о бутоньерке, так и оставшейся в кармане куртки. Мелкие розы, скрепленные атласной лентой, уже чуть увяли и тонкая булавка едва не оказалась у него под ногтем, но он все же достает ее запоздалым символическим подарком.

- Позволишь? - Энни встает на одну ступеньку выше, чтобы ему было удобнее. Он отводит в сторону воротник тренча, осторожно, чтобы не порвать и не оставить видимого следа от булавки, прикалывает бутоньерку к ее блузке. Необъяснимое ощущение опасности (насекомое не знает, что такое и чем опасен свет) сменилось усталостью, у него уже началась паранойя, ветеран мировой войны, живший в одном доме, пытался убить свою жену, решив, что она немецкий шпион, иногда залпы все-таки могут быть фейерверками, а красивая девушка позволит себя поцеловать, и он это делает неожиданно жадно, словно надеясь, что это поможет и все стихнет, сляжет, замолкнет, станет по-прежнему, бруклинские клубы забиты, все смеются и нет никакой войны.

[status]настоящие герои[/status][icon]https://i.imgur.com/wnOCbFZ.png[/icon][lz]моя душа под потолком с моим полком[/lz]

+1

8

[nick]Pvt. Lorraine[/nick][status]звездой[/status][icon]https://i.imgur.com/Gx5EVmr.png[/icon][fd]<a href="http://simpledimple.rusff.me/">marvel</a>[/fd][lz]они говорят, им нельзя рисковать, потому что у них есть дом[/lz]

От его прости на губах остается вкус разочарования, можно пожать плечами и сказать: тебе не за что извиняться. Ему действительно не за что извиняться, во всем виновата война. Она как чума, как ветряная оспа захватывает все мысли – и о чем бы ты ни думал, ты думаешь о войне. Видишь ее каждый день, просыпаешься с ней в одной постели или одном окопе, ешь из одной миски, щедро делишься хлебом и сухпайком, она изнашивает твою одежду, рвет простыни на бинты, распихивает по карманам патроны вместо мелочи и конфет. Учит обращаться с оружием, привыкать к нему, давать пулеметам женские имена, разговаривать со автоматом, нежно гладить снайперскую винтовку, целуя приклад, словно заклиная на удачу. Война становится главной. Колокол звонит.

Стив Роджерс мыслями на войне. Когда подает ей тренч, помогает выйти из бара, сгибает в локте руку. Можно поиграть в эту игру, поспорить со злобной стервой за его внимание, пустить в ход все женские штучки, улыбки, жеманные жесты, щебетать как утренняя птичка – и его воспитание возьмет верх над его тревогой. Война отступит на время, которого им обоим хватит, чтобы почувствовать себя живыми. Вместо этого Лоррейн молчит всю дорогу, склонив голову ему на плечо, они идут очень медленно, думая каждый о своем, но на самом деле об одном и том же. Она дает ему время на раздумья, на спор в своей голове на разные голоса, она даже может сделать ставку, он молчит, но слишком громко думает.

Дай человеку говорить, и он начнет говорить о себе, делиться воспоминаниями, призывая тебя в свидетели того, чего ты никогда не видела – просто делай вид, что веришь, и он расскажет всю свою биографию. Ободряющая улыбка, кивок, искренний интерес – и ты его не заткнешь, даже если захочешь. Люди очень любят благодарных слушателей. Дай человеку остаться один на один со своими сомнениями, и он сделает все, чтобы сбежать от них, этих громких голосов в своем мозгу, сбежать в стоны и вскрики случайных любовниц, пьяный шум бара, уличные песни, звуки выстрелов и ударов в ночных драках в Бруклине. Лоррейн касается кудрями его щеки, она знает, что когда они дойдут до ее дома, ему будет некуда больше бежать.

Когда они останавливаются около дома, он медлит, и она его не торопит, лишь улыбается, когда он достает из кармана смешную бутоньерку. Женщины любят цветы, и Лоррейн рада такому подарку (это так мило с вашей стороны, капитан, о, прости, конечно, Стив, спасибо, Стив). Она лишь приоткрывает губы, и этого достаточно, чтобы Стив Роджерс сделал шаг, прижимая ее к себе, целуя с жадной горячностью, что остается лишь обвить руками его шею, отвечая на поцелуй, глядя на него из-под опущенных ресниц.

Женщинам на войне не место, это дело мужчин – сильных, смелых, хорошо обученных убивать друг друга. Женщинам остается роль помощниц, медсестер, секретарш, официанток. Мужчины представляют в грязных влажных фантазиях медсестру в белом халате, под которым кружевное белье, от нее пахнет нашатырем и дегтярным мылом, официантка наклоняет пузатую бутылку над стаканом, в него льется красное вино цвета вишневых пухлых губ, секретарша склоняется над столом, отклячивая зад в узкой юбке, от мысли, что под юбкой нет трусов, у мужчин отключается разум.

Главная задача женщин – раздвигать ноги. И если тебе не обломилось, это не значит, что она такая неприступная с другими, кому-то дает непременно. Железная Маргарет наверняка спит с Говардом Старком, когда Стив смотрит на нее взглядом побитой собаки, он думает о том, как неплохо этим двоим в личном самолете Старка, секс на высоте трехсот миль никого не оставит равнодушным. Пегги Картер кричит как кошка, когда мистер Старк начинает ее драть.

Все считают, что полковник Филлипс трахает свою секретаршу, во время обеденного перерыва он закрывает кабинет на ключ, и она опускается на колени, чтобы быстро отсосать ему, не тратя время на раздевание, а лишь расстегнув ширинку, разрешая полковнику дергать ее за волосы и кончать себе в рот. Полковник Филлипс примерный семьянин, его младшего сына унесла война, оставшиеся служат в Алжире, старший летчик. Полковник Филлипс говорит, что бог не дал ему дочерей, которые могли бы вязать носки для солдат, оставаясь в безопасности, рожать ему внуков, он замирает, глядя на фотографию трех статных парней, один из которых уже мертв, но улыбается, глядя в объектив и обнимая братьев. Когда полковник не может справиться с собственной сентиментальностью, он называет Лоррейн дочкой. Вернувшегося на базу героя Стива Роджерса он назвал сынок.

Лоррейн делает шаг назад, нащупывая ручку двери одной рукой. Приличная девушка Энни из Бостона решительно бы отступила, прерывая поцелуй, поблагодарила за вечер, одергивая блузку и запахивая тренч, посмотрела бы долгим многообещающим взглядом, но неумолимо покачала головой: поцелуев достаточно. Рядовая Лоррейн тянет Стива на темную лестницу, захлопнувшаяся дверь отрезает ему путь к отступлению, их крошечная квартирка почти на самом верху, она в темноте ищет ключ, чувствуя спиной его горячее дыхание.

В окно светит луна, Лоррейн запирает дверь, оставляя ключ в двери, плащ летит на пол вместе с его кителем, в комнате становится жарко от сбившегося дыхания. Теперь уже она отдает ему жадный поцелуй, прижимаясь так тесно, что ткань одежды между ними становится преградой, мешающей, раздражающей, ненужной. Она не против того, чтобы он задрал ее блузку, коснувшись руками разгоряченной кожи, лишь издает короткий тихий стон, чувствуя на спине его ладони.

Продолжайте, капитан, нет смысла думать, по ком звонит колокол. Он звонит по каждому из нас.

+1


Вы здесь » horny jail crossover » фандомные эпизоды » blitzkrieg


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно