Здесь делается вжух с:

    +

    horny jail crossover

    Информация о пользователе

    Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


    Вы здесь » horny jail crossover » архив личных тем » — король свалки;


    — король свалки;

    Сообщений 1 страница 5 из 5

    1

    [ ЪУЪ ]

    +2

    2

    dark!Ямамото Такеши

    Художественные картины любят приукрашивать всё символизмом и образами — это усиливает восприятие и подчёркивает происходящее, делает акцент, желая вынудить смотрящего почувствовать больше и проникнуться.

    Это не имеет ничего общего с реальностью.

    Когда чья-то жизнь обрывается — ни у кого в руках не ломается чашка.
    Когда случается трагедия — небо не разрывается дождём. И сейчас оно тоже кристально ясное. Небо равнодушно и ему нет дела до того, что происходит под ним, чьи жизни ломаются, чья душа сгорает и чьё сердце останавливается. Небо лазурное, синоним спокойствия и беспечности, по-летнему лёгкое и тёплое, ни одного лоскута облака, что испортил бы гладкую палитру безмятежности. Солнце слепит яркостью до рези перед глазами — хочется зажмуриться; Ямамото вытягивает ладонь, скрадывая его обманчивостью, прикрывает один глаз и смотрит сквозь пальцы. Такая погода, неизменно, обещает хороший день, дарит покой и незамутнённую радость. Она не вестник бед и не способна передать всего кошмара, что предстаёт перед глазами двенадцатилетнего мальчишки. И что хуже — задыхаться под тяжестью ливня или от невозможности контраста?

    Кровь стекает по лезвию катаны, стекает на землю; кровь повсюду. Небольшая группировка, так себе солдаты, просто люди, перешедшие дорогу кому не следует, не все из них виноваты. Тем более нет вины на ребёнке, который ничего даже не понимает, кто ждал день солнечный и радостный, а теперь стоит на кладбище, сбивает колени, рухнув и не удержав равновесия, тянется к оружию в руке отца ли, дяди, просто знакомого — Ямамото не знает и не имеет ни малейшего желания в этом разбираться. Чужие руки дрожат, в крови тоже, лицо залито слезами; он направляет пистолет на Ямамото, и Ямамото — улыбается, пусто и безразлично, ледяным холодом. Поразительная глупость и отчаянное желание выжить. Картина, достойная фильма. Но счастливый конец — это тоже не про реальность; надо переломать всего себя и потерять всё, что имеешь, прежде чем добьёшься хоть чего-то, и даже тогда ни на миг не приблизишься к смыслу,  не найдёшь причины происходящего. Потому что смысла нет. Его можно придумать, чтобы не было так тошно, кинуть якорь из первого, что придёт в голову, только бы не сломаться и не сгинуть самому, так ничего из себя и не представив. Его можно даже не пытаться искать, а жить, как придётся, как получается, или не получается вовсе. Потому что справедливости нет тоже, и ничего не воздастся за «мучения» — это даже не красивая сказка, а лишь ещё один способ оправдать себя и происходящее: мир слишком неравноправен, нелогичен и не знает баланса, люди — слишком эгоистичны, зациклены и смотрят через призму с изломанными гранями. Пустой сосуд можно заполнить, но там где дно пробито, а стены искорёжены трещинами — там нет ничего и ничего не будет, сколь не лей в него воду, сколь не старайся склеить его и сделать вид, что так оно и надо.

    Детская рука роняет оружие, так и не выстрелив, взгляд пустой и невидящий, стеклянный, смотрит в небо бескрайнее, болезненно ясное и чистое, слепое к происходящему. Ямамото стряхивает кровь с катаны небрежным жестом, столь же равнодушен и ничего не чувствует, переступая тела тех, кого убил своими же руками. Это несложно, просто так же, как приготовить ужин, так же, как дышать — это закономерно и естественно, не то, на чём концентрируешь внимание.

    Ямамото — выгоревшие на палящем пустынном солнце эмоции. Он не чувствует удовольствия, убивая, не чувствует ничего, просыпаясь; не чувствует тяжести и не чувствует лёгкости — не живёт ожиданиями, не имеет желаний. Сжимая пальцы на чужой шее, он холодно наблюдает за чужим взглядом угасающим, мутным от страха, боли и душащей столь же сильно паники: если сжать ещё сильнее, до хруста позвонков, — почувствует что-нибудь? Если собственные кости треснут под чужим ударом — почувствует? Если прошлое столкнётся с настоящим — быть может тогда будет хоть что-то, воспоминанием? Ямамото не знает.

    [nick]Yamamoto Takeshi[/nick][status]Shinotsuku Ame[/status][icon]https://i.imgur.com/xEzjABQ.png[/icon][fd]<a href="http://simpledimple.rusff.me/viewtopic.php?id=866#p63614">Katekyo Hitman Reborn!</a>[/fd][lz]<center>Before you can get back up</center>[/lz]

    Отредактировано Eustass Kid (2021-08-25 11:39)

    +3

    3

    [ Учиха Итачи ]

    Жизнь людей зависит от того, что они считают истинным или верным. Так они определяют свою реальность. Но что такое истина? Всего лишь понятие. Реальность может оказаться миражом. Можно ли сказать, что такие люди живут в мире собственных иллюзий?

    Можно ли сказать, что Итачи сам, точно так же, живёт иллюзией? Или правильнее было бы сказать, что он — её олицетворение? Отголосок и воспоминание прошлого, что давно осталось позади, уничтожено, перерублено, как ненужное, как необходимость, как собственные эмоции — ради одного. Он сделал, что должен был, не колебался, методично убивая каждого из тех, кто называл его другом, с кем выходил на задания, не колебался, занося оружие над головой отца и матери — пресекая угрозу, недопустимое, предательство. Вечным чёрным огнём Аметерасу — выжег всё, вместе с корнями.

    Так правильно, он знал. Знал, что он, подобно вереску, единственный, кто согласился бы на это, кто мог это сделать, но это — не дать жизнь мёртвым землям, а жизнь клана обратить в кладбище, и награда его не будет чарующей, награды не будет, потому что долг не требует её, как не требует почестей. Знал он и что не сможет выполнить эту миссию столь же безукоризненно, что всегда. Знал, потому что одно было важнее всего, важнее целого селения, потому что достаточно всегда было, пусть и изредка, но быть рядом. Потому что они — братья. Должны быть рядом. Он — должен быть рядом. Чтобы Саске стал сильнее. Сильнее всех. Чтобы мог противостоять любому, жить. Эта жизнь — тяжестью, что перевесит всё. Эта жизнь стоит всего, даже если будет ненавидеть его, ведь Итачи — старший его брат, и он будет защищать его, даже если придётся переломать ему все кости, сознание ради того: ненавидь и проклинай, стань сильнее, переступи через всё, двигайся вперёд, дыши.

    Преступник. Предатель. Убийца. Неважно, кем ему придётся стать ради этого и скольких убить ещё, что сделать и за кем следовать: он всегда будет где-то поодаль, наблюдать и направлять, исполняя свою главную задачу, единственную, которая может быть у него перед глупым младшим братом. Не страшно ради этого променять честь на презрение, любовь — на ненависть. Страх ему незнаком, страх не то, что он когда-либо мог себе позволить, не годится даже на скупую эмоцию. Бояться должны его. Данзо. Советники. Каждый, кто мог решить, что он больше не представляет угрозы, что он забыл, что он позволит хоть один неверный шаг. Итачи не жаждал искупления и не стремился к нему — искупления нет. Смерть — лишь ещё одна ступень, необходимая, самая важная.

    Этот рассвет — единственный, когда Итачи чувствует, что дышать становится легче, свободнее. Воздух, стылый, обжигает лёгкие, грядущий день станет окончанием, не принесёт за собой ещё одной ночи, этот рассвет — последний, который Итачи видит. Ему почти жаль, что видит его размытым, стирающим границы между землёй и небом. Он выгибается резко и судорожно, чувствуя, как болью простреливает лёгкие, как боль ломает рёбра и застревает между позвонками — рукой, метнувшись, прикрывает рот и тяжело выдыхает: собственная кровь стекает между пальцами, вяжет во рту. У него не так много времени, но этого времени хватит, чтобы подарить ещё одну иллюзию — потому что правду не должен знать, правда не даст то, что дарует мираж, — и передать силу в чужие руки, стать продолжением того, кого так отчаянно желал защитить и ради кого жил: болезнь — это не то, чему он мог позволить отнять свою жизнь, есть только один человек, которому она всегда принадлежала.

    Прошлое — надломленность, не тянет больше к нему руки, не бежит со всех ног, не дуется капризно, когда не получает желаемое.
    Прошлое — теплом в груди и щемящим: времени было ничтожно мало, время делилось на «Извини, Саске, может, в следующий раз».

    Прошлое бьётся в отчаянном удушающем страхе о стену, паника ломает рациональность, движения хаотичны; похож на испуганного ребёнка.

    Итачи ломает собственные иллюзии сам, разом, мимолётным: темнота не обращается воронами — ломается слепящими лучами солнца, — пальцы касаются чужого лба, размазывают собственную кровь по чужой коже, по щеке.

    «Извини, Саске, но следующего раза не будет».

    Улыбка застывает на губах, земля уходит из под ног, время рассыпается, теряет счёт и замирает. Время — в чужих руках.

    [nick]Uchiha Itachi[/nick][status]silent.[/status][icon]https://i.imgur.com/z0c6qLM.png[/icon][fd]<a href="http://simpledimple.rusff.me/viewtopic.php?id=866#p63614">Naruto</a>[/fd][lz]But what does it mean to be correct or true? Merely vague concepts… their reality may all be an illusion.[/lz]

    Отредактировано Eustass Kid (2021-08-27 23:25)

    +2

    4

    [ Sakata Gintoki ]

    Всё меняется.

    Города разрушают, земли питают гниющая плоть и кровь,  дом горит и родные земли отнимают. На родных землях — прорастает почва по новой, возвышают здания; выгрызают место под небом выжившие, упрямые, отчаянные и совершенно точно ненормальные.

    Всё меняется. Неизменность — полный бред.
    Там, где кости ломаются под тяжестью, позвоночник, кажется, не выдержит, а смысл горит в ладонях, вместе с жизнями — жизнью самой важной, — там же идёшь дальше слепой упрямостью. Без цели, без смысла и понимания зачем снова-и-снова поднимаешь ногу. Зачем тянешь руку к подношению у надгробия и цепляешься, цепляешься, будто надеешься вынырнуть, на деле не находя себе места и просто знающий чувства благодарности: щемит в груди воспоминанием, — но не знающий в какую сторону смотреть — влево или вправо? Прямо перед собой или ввысь? Точно не оглядываясь назад, — и  не помнящий опоры под ногами. Один сезон сменяет за собой другой, память горит под ослепительным солнцем, чистосердечность ломает всё же хребет: дело не в том, что не может пройти мимо и не в том, что прилипли, будто банный лист, а в том, что не может не цепляться за них сам так же сильно, как утопающий тянется к спасательному кругу — толку в этом на ноль, если посреди океана, но нет ничего, что держал бы столь же крепко и отчаянно.  Бессмысленная беспечность становится смыслом. Круговорот не знает конечной точки. Смех сотрясает тонкие стены кабаре и аманто не раздражают уже взгляд, как было раньше; можно поверить, что так всегда и было, что так — пройдёт вечность.

    Неизменностью становится скрещивать металл с деревом, потому что не может отступиться; одно на другое, забытые рефлексы вгрызаются в сердце, руки помнят и кровь закипает, память выворачивает грудную клетку, настоящее — протягивает руки и просит помочь подняться, взвалить на себя эту тяжесть. И он взваливает, потому что просто не может иначе. В этот раз у него получится, в этот раз никого не отпустит.

    Хочется верить, что всегда так и будет. Те, кто когда-то стоял спина к спине — по разные стороны. Но вновь сталкиваться, пусть и заливая после землю своей и чужой кровью, — этого достаточно. Он бы поднимал руку для удара столько раз, сколько понадобится, останавливал его столько раз, сколько понадобится, только бы длилось это вечность, осталось въедливой занозой под пальцем. Потому что понимал и знал — по другому быть не могло; потому что чувствовал тоже самое, просто не смог оставить место, давшее ему так много, полюбившееся им всем так сильно. Отнявшее всё.

    Но всё меняется.
    Тяжесть ломает кости, пронесённое дерёт по живому, сильнее клинка, сильнее удара Ято, сильнее всего. По живому, слишком важному, в чём никто бы не признался никогда, но что принимал каждый. Горечь застревает в горле, ломает линию губ и обрывает сердце, что тоже ломается, в конце концов, не выдерживает, и в этом не стыдно себе признаться. Не стыдно, потому что этого оказалось — слишком. Потому что солнце светит слишком ярко, а дождь не прекращается, обрушается ливнем, гремит и распарывает. Потому что вес — неподъёмный. Он не сможет унести его на руках. Не смог снова, не дотянулся и не ухватил. И не будет больше споров из прошлого, как не будет непримиримости, проливающей кровь, как не будет ничего больше.

    А потом снова подняться на ноги, делать, что должен, что угодно, но — не оглядываться. Встречать сезон за сезоном, прятать лицо за раскрытым Джампом, как будто ничего не было и всё нормально. Спину всё ещё ломит от тяжести, ночью дом встречает недовольным тявканьем.  Всё возвращается на своё место, круг замыкается, и мир вокруг меняется.

    Небо ясное, шум и гам окружает со всех сторон: фестиваль — любимое время многих. Он блуждает без дела и даже без работы, будто такой же, как и все, отдыхающий, оставив двоих за спиной пытаться выбить у продавца награду за старание. Торговцу не повезло,  с этим потом придётся разбираться. Не было ничего, за что зацепился бы взглядом, просто, как и раньше, — без цели, блуждая сквозь толпу снующих людей туда-обратно. Пока старые раны не вскрываются памятью, то ли насмешкой, то ли благословением. Тогда у Бога преотвратное юмора. Это, впрочем, всегда знал. Прослеживает чужой взгляд — понимает. Но понимает ли тот? Едва ли. Смотрит на него, не узнает, и это, в общем-то, правильно. Было бы странно думать, что могло быть иначе. Ещё страннее — желать оказаться рядом, убедиться, что это правда, что не сошёл с ума, как могло бы показаться. Но не двигается с места и ничего не говорит. Прошлое — отреставрированная фотография, смотрит так же прямо тёмным взглядом, кажется вот-вот в непримиримой упрямости попытается выбить победу, как раньше. Саднит где-то под рёбрами, имя режет по живому острее клинка.

    Неизменность бред, но разве так — не лучше? Не было войны и не было пролитой крови. Не было жизни в долг и потерь, ничего не было. Он провожает их взглядом,  пока они не исчезают и не растворяются в толпе, наваждением и дурной шуткой, благословением. Опрокинуть пару рюмок саке звучит как хорошая мысль. Садахару поможет добраться до комнаты.

    [nick]Sakata Gintoki[/nick][status]shiroyasha.[/status][icon]https://i.imgur.com/jtMGnJx.png[/icon][fd]<a href="http://simpledimple.rusff.me/viewtopic.php?id=866#p63614">Gintama</a>[/fd][lz]Старания — это то, что делают вдали от чужих глаз.[/lz]

    +1

    5

    [ Саката Гинтоки ] Ничего непонятно, но очень интересно.

    Привыкнуть можно ко всему.

    К потерям и шрамам, разрезающим кожу белесым напоминанием, к нескончаемому дождю и жизни без крова. Душа человека закаляется, подобно стали: с каждым ударом кузнеца она обретает форму, становится прочнее и острее, вбирает в себя всё до последней капли, наполняя пустое дышащим и живым, острым и смертоносным, но если поднять голову к небу, а не оглядываться назад, — способным защитить.

    Привыкнуть можно ко всему, но каждый шаг — тяжестью, ломающей кости, скованные терновником; дышать тяжело и тянет в груди болезненно от невозможности. Судьба имеет преотвратное чувство юмора, жестока и склонна к насмешкам, проверяя на прочность: как много ты вынесешь? Сколько людей должны пасть за твоей спиной, выкладывая дорогу подобно рекам Стикса? Сохранишь ли беспечность тогда, будешь способен растянуть губы в глупой улыбке снова, будто не зная забот и чувства поражения, ускользающей важности, обращённой в песок под пальцами?

    Дрожат не руки, сжимающие рукоять деревянного меча — дрожит сердце, молит душа остановиться, не делать этого снова. Тенью ложится тяжесть в изгибе губ, надломленность скрадывает колючая решимость, разрезающая сетчатку глаз. Сколько ещё? Сколько раз ещё он должен направить оружие против учителя? Наблюдать его смерть, не способный ничего сделать. Этот раз — будет последним? Всё закончится? Это правда — правильное решение? Он знает, что да и что не должен задавать вопросов сам себе, не должен сомневаться и слушать собственные эмоции, разрывающие грудную клетку, будто вспыльчивый подросток, не согласный с решением родителей. Всё, как тогда. Всё повторяется. Чаша весов перевешивает не в его — не в их — пользу; правильные решения не всегда строятся на чувствах и желаниях, они перечёркивают их и топят в алом, погружая во тьму, остаётся только лишь не захлебнуться, не закрывать глаза и вовремя вынырнуть.

    Он не должен колебаться. Не должен поддаваться эмоциям. Но сердце мечется, а пальцы крепче сжимают рукоять, до боли в суставах, до хруста под грудью, когда чужой меч пробивает грудную клетку слишком важного человека — в этом никогда не признается и не потому что зазорно, постыдно, а потому что слов не надо. Он должен был быть готов к этому, глупо было надеяться, что они все смогут вернуться живыми, жить, как раньше, будто ничего не было, будто время отмотало десятки кругов назад. Это не учитель — то, от чего он бежал к ним, укрываясь от собственных демонов. Что сложнее: отнимать жизнь у самого важного человека, обрубая вместе с ней собственный смысл, или смотреть, как одна ценность разрушает другую, осыпая к ногам осколками хрупкое несуществующее настоящее? Он не знает, но знает, что за прошлое цепляться глупо — оно утопит тебя, отнимет саму суть, не даст и шагу сделать вперёд и не позволит вернуться назад. Но пожалуйста, пожалуйста, только не эта жизнь, только не так. И что-то ломается уже под грудью, собственный рёв, раздирающий горло, не слышит, не замечает, как злостью надломленной искажается лицо, пролегая глубокой складкой между бровей, совершенно животным оскалом искажает губы.

    Это не учитель, он был прав.
    Но ошибся всё равно, проиграв своему же сознанию, обманутый зрением, поддавшийся жажде отмщения.

    Занести меч очень просто — остановить невозможно, если выпускаешь контроль из рук.

    Чужая улыбка режет больнее, чем что-либо, раскурочивает нутро, обращая его в ничто, оставляет после себя холодную пустоту, наполненную жидким азотом. Дрожит не сердце — оно ломается, сжимается, пробито насквозь острыми иглами толстыми и длинными, — дрожат руки, выпускающие оружие из пальцев. На этих руках слишком много крови, слишком много жизней, вес и значимость которых были неизмеримы, опорой и надеждой, спасательной верёвкой: теперь она обмотана вокруг шеи, душит, сдирая кожу и впиваясь глубже, до костей; позвоночник не выдерживает веса, прогибается, ломается. Тело цепенеет, крови слишком много, воздуха — нет. Ну же, ну же! Поднимайся, скажи колкость, как обычно, не сдавайся, не отдавай победу таким способом.

    Голос учителя — это не он — втаптывается его; чужую улыбку — не ту — кожей чувствует, она вынимает душу, оставляя после себя пустую оболочку, ледяную боль удушающую, осознание, ломающее всё уцелевшее и без того шаткое. Кровь застывает перед глазами, стекает по земле, под ботинки, крик застревает в горле, выжигает его, отнимая остатки кислорода.

    Крик — хрипом, когда резко распахивает глаза, подскакивая и дрожащей рукой касаясь лица. Крови нет — она въелась под кожу, — холодный пот стекает между лопатками, сердце мечется под грудью надломленностью — помнит, не может забыть, не способно, как не способен разум. Всего лишь кошмар. Ещё один. Вымученная улыбка застывает  на губах, потому что он чувствует чужую улыбку, до боли родную; выбитой из под ног опорой, что наваждением застывает за его спиной. Он чувствует прикосновение чужой руки, понимает — этого нет, как нет больше в мире Такасуги Шинске.

    Привыкнуть можно ко всему, но от этого не станет легче. Если долго бить по раскалённой стали, форма исказится, в ней не будет той прочности. Если остановится хоть на мгновение, впасть забвение — призраки за спиной протянут руки, и сделать ещё один шаг будет ещё сложнее.

    [nick]Sakata Gintoki[/nick][status]shiroyasha.[/status][icon]https://i.imgur.com/jtMGnJx.png[/icon][fd]<a href="http://simpledimple.rusff.me/viewtopic.php?id=866#p63614">Gintama</a>[/fd][lz]Старания — это то, что делают вдали от чужих глаз.[/lz]

    OST

    +1


    Вы здесь » horny jail crossover » архив личных тем » — король свалки;


    Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно